Именно к этому году моего пребывания в Вене относится начало моего знакомства с Поццо-ди-Борго, и этому-то знакомству он был обязан впоследствии своим высоким положением и огромным состоянием. Поццо был тогда молодым человеком, справедливо или нет воображавшим, что он является жертвой за правое дело. Генерал Паоли, известный в XVIII столетии как защитник независимости Корсики против армии Людовика XV, должен был искать убежища в Англии (я часто встречал его там в 1790 году у красавицы Конвей, артистки-художницы, принимавшей у себя лучшее общество). В 1790 году англичане, овладев Корсикой, сделали там старого Паоли губернатором, а он назначил статс-секретарем при себе Поццо. Это доказывает, что способности Поццо уже были замечены; но, будучи вначале усердным поклонником революционных перемен во Франции, он очутился теперь в противоположной партии в Корсике. Английское господство длилось здесь недолго. Вследствие взятия Тулона, французская республиканская революционная партия одержала победу, прогнала англичан и назначенное ими правительство и овладела островом. Таким образом Поццо стал эмигрантом. Но как настоящий корсиканец, страстный, мстительный, он только и мечтал о мести французам и семье Бонапартов. Он получал пенсию от английского правительства, лишь в качестве простого иностранца, и не получал никакой должности или занятия. Странным образом он никогда не мог внушить ни малейшего доверия британскому министерству, которое, наградив его пенсией, совершенно оставило его в стороне.
Горя желанием пробить себе дорогу, Поццо бросался направо и налево и не пренебрегал ничем, чтобы удовлетворить свое честолюбие, не дававшее ему покоя. В качестве протеже лорда Минто, английского посла, отца экс-министра, известного своим дипломатическим путешествием по Италии в 1848 году, Поццо был принят в салонах моих сестер и г-жи Ланскоронской, особы, пользовавшейся всеобщим уважением, и таким образом стал членом небольшого польского кружка, наиболее славившегося тогда в Вене. Это открыло ему вход в лучшие дома, что обеспечило ему покровительство дам и салонов. Но, хотя он был хорошо принят в обществе и был еще довольно молод, в его манере держаться всегда было что-то, не внушавшее доверия, скрытное, ненадежное, мешавшее установлению с ним близких, дружеских отношений. Во всяком случае, такое впечатление он произвел на меня с самого начала нашего знакомства. Впрочем, он был человек развитой; иногда им овладевало стремление поэтизировать свою жизнь, он работал над историческими, моральными и политическими произведениями. Но когда он разговаривал, выражение его глаз доказывало, что слова его не находились в согласии с его мыслями. Такое выражение лица было у него всегда. Что же касается его истинных стремлений, то они сводились к постоянному желанию возвыситься и разбогатеть. И хотя тогдашние обстоятельства иногда и принуждали его поддаться внушению чувства, он никогда не забывался до такой степени, чтобы отвлечься от руководившей им цели.
Тем не менее в Вене его считали человеком интересным, искренним и достойным настоящей дружбы. Похвалы, расточаемые ему всеми, заглушали во мне все предубеждение против него.
В момент моего отъезда из Вены, в 1793 году, Кауниц был еще жив. Теперь его место было занято Тугутом, с которым я встречался в 1793 году в Брюсселе. Тугут был тогда всемогущ. Когда-то он называл себя другом моего отца. Занимая в то время пост посла в Варшаве, он умел противостоять всяким направленным против него попыткам и притязаниям, не останавливаясь даже перед вызывающим образом действий по отношению к самому королю. Будучи темного происхождения, он все же достиг того (вещь почти небывалая в Австрии), что был поставлен императором Францем II во главе правительства. Непоколебимый сторонник войны, он оставил свой портфель только после сражения при Гогенлиндене, к большому сожалению императора, полным доверием которого он пользовался. Он обладал необыкновенными качествами, в особенности, твердостью характера, настойчивостью и необычайной способностью быстро и легко работать; когда у него было дело, он работал беспрерывно. Чтобы сохранить здоровье, он воздерживался от мяса и употреблял в пищу только зелень и рыбу. Я встретился с ним позже, в 1820 г., когда его единственным занятием было посещение каждый вечер спектаклей Касперлэ, с графом Оссолинским, его верным другом, единственным из друзей, который не покинул его.
Свободное копирование
