Ник - 1

Они детьми встречались часто,
И будущность вдали светила им;
И создали . . . . . . . . . .
Они себе сон жизни золотой
И поклялись младых сердец надежды
Осуществить урочною порой...[1]

От времени до времени Ивана Алексеевича навещал его родственник, Платон Богданович Огарев. Иногда он приводил с собою своего сына -- мальчика лет двенадцати -- тринадцати, которого обыкновенно называли "Ник". Кроткий, тихий, он во все время посещения сидел в гостиной на стуле и невнимательно смотрел на окружавшие его предметы своими печальными глазами. Саше он нравился тем, что нисколько не походил на мальчиков, которых ему случалось видать.

   В то время как Карла Ивановича спасли от потопления, он оканчивал физическое воспитание каких-то двух молодых людей. Иван Алексеевич посоветовал отцу Ника взять к нему Зонненберга в качестве menin, что и приведено было в исполнение.

   Принявшись воспитывать Ника, Зонненберг стал часто заходить вместе с ним, с утренних прогулок, к Ивану Алексеевичу. Саша и Ник чувствовали взаимную симпатию, но, несмотря на это, не смели высказаться друг другу; сверх того, Карл Иванович своим присутствием мешал их сближению окончательно. Он совался в их разговоры, делал замечания, поправлял у Ника то рукава, то воротник рубашки, надоедал как осенняя муха, не давши Нику осмотреться, торопился уходить и, сказавши решительным тоном: "Es ist Zeit" {"Пора" (нем.).} -- уводил его. Семейное горе в доме Огаревых помогло сблизиться юношам, или, точнее сказать, отрокам. В то самое время как меня увезли в Корчеву, у Ника умерла бабушка, жившая вместе с ним. Матери он лишился в ребячестве. В доме у них поднялись хлопоты, суета. Зонненберг, до которого это нисколько не касалось, сам во все впутывался, хлопотал больше всех, предлагал свои услуги и, представляя, что он сбит с ног до того, что ему некогда наблюдать за Ником, с утра привел его Ивану Алексеевичу и просил позволения оставить его у него на весь день. Ник был огорчен, встревожен. Он бабушку любил и впоследствии поэтически вспомянул об ней в одном из своих милых стихотворений, с отпечатком его грустно-задумчивого характера, не удовлетворявшегося обыденной жизнью, постоянно искавшего чего-то лучшего. Эта преобладающая черта его души легла в основу всей его жизни и положила на нее свою грустную печать. Вот это стихотворение:

   И вот теперь, в вечерний час,

   Заря блестит стезею длинной,

   Я вспоминаю, как у нас

   Давно обычай был старинный:

   Пред воскресеньем каждый раз

   Ходил к нам поп седой и чинный

   И перед образом святым

   Молился с причетом своим.

             * * *

   Старушка бабушка моя,

   На кресло опершись, стояла,

   Молитву шепотом творя,

   И четки все перебирала;

   В дверях знакомая семья

   Дворовых лиц мольбе внимала,

   И в землю кланялись они,

   Прося у бога долги дни.

             * * *

   А блеск вечерний по окнам

   Меж тем горел . . . . .

   По зале из кадила дым

   Носился клубом голубым.

             * * *

   И все такою тишиной

   Кругом дышало; только чтенье

   Дьячков звучало, и с душой

   Дружилось тайное стремленье.

   И смутно с детскою мечтой

   Уж грусти тихой ощущенье

   Я бессознательно сближал

   И все чего-то так желал[2].

   Саша пригласил огорченного товарища в свою комнату. Оставшись с ним вдвоем, по неспособности развлекать или утешать кого бы то ни было, поговоривши о том о сем, он предложил ему читать вместе Шиллера. Читая, они были удивлены сходству вкусов. Те места, которые любил Саша, -- любил и Ник; которые знал наизусть Саша, те знал и Ник, только гораздо лучше, нежели он. Непонятной силой они влеклись друг к другу; сложили книги и стали вызнавать один у другого мысли, чувства, стремления, стали высказывать самих себя.