Амаркорд

Фильм “Не горюй!” первым, как всегда, смотрел ОТК (отдел технического контроля). Сдавала фильм звукооператор Инна Зеленцова. Вышла после просмотра и сообщила:

 — Минервин сказал, что картина гениальная.

 Приятно. Минервин — опытнейший звукооператор.

 И дальше всем фильм нравился. Не понравился “Не горюй!” только троим — одной красивой художнице (она полюбила меня за смелость после фильма “Тридцать три”, а после “Не горюй!” разлюбила) и двум кинорежиссерам — Леониду Гайдаю и Сергею Параджанову.

 С Гайдаем я дружил. Мне нравилось то, что он делал. У Леонида Гайдая особый дар. Его иногда обвиняли в том, что он ничего нового не придумывает, только берет и использует трюки немого кино, — но многие пробовали использовать трюки немого кино — и ни у кого, кроме Гайдая, ничего путного не получилось.

 Гайдай мне после просмотра в Доме кино сказал, что я зря смешал два жанра. Если бы у меня в фильме люди не помирали, могла бы быть хорошая комедия.

 Сергей Параджанов позвонил мне и спросил, где можно посмотреть “Не горюй!” — ему интересно, как я французский материал в Грузию перенес. Я заказал в монтажной маленький зал, и мы с Сергеем посмотрели фильм вдвоем. Потом он долго молчал, молчал... И высказался:

—  Ты не расстраивайся. Каждый художник имеет право на неудачу.

 А я и не расстроился. Не должен был фильм “Не горюй!” понравиться Параджанову: он совершенно по-другому мыслит.

 Зато следующий мой фильм, “Совсем пропащий”, Параджанов вознес до небес. Он утверждал, что это шедевр, подарил мне икону и ковер (он вообще любил одаривать). И сказал, что сам, своими руками, сделает приз для этого фильма. И начал делать приз, но не успел — попал в тюрьму. Когда он вышел оттуда и мы встретились, первое, что он сказал:

 — Я твой должник, за мной приз.

 Я сказал, что не надо. В прошлый раз он стал его делать и попал в тюрьму, значит, приз — плохая примета.

В девяносто первом году я был на фестивале в Римини с картиной “Настя”. Картина шла вне конкурса, и на заключительной церемонии я сидел спокойно — никаких наград моему фильму не полагалось.

 И вдруг на сцену вышел мой друг, знаменитый сценарист Тонино Гуэрра, и стал что-то говорить по-итальянски. Сначала я услышал “Феллини”, потом — “Параджанов”, потом — “Данелия гранда реджиста”. А потом все зааплодировали и Тонино вызвал на сцену меня, вручил мне какую-то коробочку и попросил, чтобы я ее открыл и показал залу. Я открыл и показал. И все снова зааплодировали. В коробочке был маленький серебряный медальон: Дева Мария.

 Я раскланялся, сердечно поблагодарил Тонино и спустился в зал, так ничего и не поняв. (Тогда — впервые за тридцать лет нашей дружбы — Тонино был без своей жены Лоры, которая всегда переводила мне то, что он говорил.) И только после церемонии Лора мне объяснила: в тюрьме Параджанов собирал крышки из фольги, которыми тогда закрывали молочные бутылки. Он прессовал их в медальон и гвоздем делал на медальоне чеканку. Один из таких медальонов он подарил Тонино Гуэрра. Тонино отлил медальон в серебре и подарил своему другу Федерико Феллини, для которого написал много сценариев. Феллини в то время уже был болен и лежал в больнице. И Феллини сказал Тонино:

 — Давай из этой медали сделаем приз и назовем его “Амаркорд”. И будем вручать его на фестивале в Римини — в городе, где мы выросли и снимали фильм “Амаркорд”. Это будет наш приз.

 Тонино рассказал Феллини, какие фильмы участвуют в конкурсе фестиваля и кто из режиссеров приехал. И Феллини предложил дать приз мне.

 — Но ты же не видел фильм, который Данелия привез, — сказал Гуэрра.

 — И не надо. Я видел “Не горюй!”, и мне достаточно.

 Таким образом я получил приз “Амаркорд” от Феллини за картину “Настя”, которую он не видел, но любил фильм “Не горюй!”, и от Параджанова за фильм “Не горюй!”, который ему не понравился.