18/IV
Шток читал свою пьесу[1]. Именно пьесу. Прицел на меня… Роль масштабная, бытовая. Боюсь.
Пьеса «На Ленинградском проспекте», своего рода «Дети Ванюшина», «Семья Журбиных» и пр. семейные драмы.
Пьеса слажена.
Характеры выявлены, выписаны. Нет еще третьего акта. Тот, что читался, — не дотянут.
Нет финала и по форме: луч солнца, отразившись в воде, осветил портрет умершей главы семьи. Это получится в кино, в театре не может получиться. И не такая точка по существу — все уходят…
Где-то я не верю Борису, что он исправится или на пути к тому.
Где-то мешает инородность в приемах подачи Семена Семеновича: что-то «мефистофельское» проглядывает…
Шток заявил, что писал главу семьи в прицеле на меня…
Это — Алпатов[2], так сказать.
Должен ли я рисковать вновь — не знаю, а с другой стороны… пьес нет, ролей еще меньше…
Свободное копирование
