11/II
«ЛЕШИЙ»
Все больше и больше берет сомнение, в том ли ключе мы решали самого Лешего? Ведь Чехов назвал его именем пьесу. Правда, он переакцентировал ее в своей совершенной пьесе на Войницкого, но…
Такого ли Лешего хотел видеть? И почему — Леший?
Потому, что тот все время в лесу? А может быть, он и по характеру еще Леший? Ломает, походя, все, с чем встречается? Или лохматый?
Вопрос этот теперь отвлеченный и теоретический, так как переделывать, переставлять поздно и бессмысленно: спектакль идет редко и дирекция на него «не ставит ставки», словом, он вот-вот сойдет с репертуара. Но интересно. Потому что даже в старом толковании у меня стали прорываться нотки Лешего.
Слушали хорошо, очень хорошо, а играли посредственно. Масса «грязи» в оформлении, свете, перестановках, занавесе…
Что из прошлого спектакля я вывел для себя?
Ясно ощущаю, что последнее время «не вговорился в роль». Я в плену текста, и из любви к нему и из-за его своеобразной лексики.
А главное, я не имел права верить даже моим доброжелателям, что звучащее во мне по-новому «интеллигентное», «чеховское»— должно было лечь в основу роли. Я все время прорывался сквозь эту звучащую во мне ноту к иной и… и не сделал этого… и совершил глупость. Ту «интеллигентность» нужно было оставить лишь на второй акт, а в остальных — сначала в наметке, потом все яснее — стремиться к иной жизни, не принимая этой, и перековывая себя к моменту, когда станут «отрастать крылья».
Свободное копирование
