Николай Мордвинов Дневники - 684

11/XI

Первый акт.

Вчитываюсь, и все больше убеждаюсь, что я «белая ворона». Серебряков с ним ни слова, как и Ел[ена] Ан[дреевна]. Войницкий смеется над ним. Желтухин — недоброжелателен из-за Сони… так что Лешему не очень удобно в этой компании.

Петрейкову нравится, когда я в монологе мягок. Мягкость эта не исчерпывает смысла. Я знаю, что мне всеми силами надо избежать кафедры, митинга, трибуны, того, что будет Лешего роднить с нашими днями, а в равной мере и мечтательности, в чем была сила Станиславского в Астрове.

Надо разъяснить людям, что стоит только нагнуться и поднять ценность, и не потребуется губить дорогое, невозвратимое. Это видение выхода, это знание пусть роднит его с нашими днями, в этом его движение в современность.

Монолог о лесах надо разбить по адресатам (к кому обращен каждый кусок). Разное отношение к каждому лицу разобьет монотонность и трибуну.

Профессора — он побаивается.

К Ел[ене] Ан[дреевне] — настороже.

Соню — любит, и ее мнение ему дорого.

Войницкого — уважает и ценит.

Орловский — добродушный, значит равнодушный.

Войницкая — отвлеченная, оторванная от них.

Вафля — недалекий.

Ф[едор] И[ванович] — по бесшабашности может сжечь все леса.

Войницкий и Леший — антагонисты, но мне очень хочется развить к нему симпатию. Почему-то мне кажется, что Леший к Войницкому относится с вниманием и уважением, как к таланту, и тогда, кстати, в четвертом акте Леший будет очень горько огорчен, что так грубо обошелся с ним во втором акте.

Второй акт.

Серебряков ревнует жену ко всем. Ревнует всех к ней. Заходится потому, что не видит к себе почитания и капризами вымещает недостающее. Он садистически настраивает на внимание к себе. Окно — открыто, и ему важно играть, что ему холодно. Ел[ена] Ан[дреевна] поняла, что ему холодно, закрыла окно — ему душно. Это можно было бы сыграть. Он действительно не жил, как Орловский, и теперь хочет оплаты за упущенное. Он стар и торопится взять свое. Его раздражает здоровье Орловского, хотя Орловский прожил жизнь припеваючи, ни в чем себе не отказывая, да и теперь ездит за границу, а он, Серебряков, действительно стар, да и болен. Ему, наверно, не по себе с молодой женой, и он другим доказывает, что над нею властен. Он решил продать имение не ради Ел[ены] Ан[дреевны] и Сони — до Жоржа и его матери ему совсем нет дела, он хочет от них отделаться, — а ради себя, чтобы пожить, благо дача в Финляндии — это мода, дорогая мода, и не так скромна, как он подает это. Как крыса грызет пол, как ржа, он грызет молодую жену за то, что он стар, а она молода. Ему нужно обожание.

Ф[едор] И[ванович] сын своего отца. Он здоров за десятерых.

«Разве это скука? Вот в Сибири — там была скука…» И об этой скуке он говорит так сочно, смачно, что скука превращается в его сильном организме в нечто весьма полнокровное и здоровое.

Что значит для него пощечина Ел[ены] Ан[дреевны]? Ошеломила? Выбила? Такого с ним не бывало. Она заставила его уважать Ел [ену] Ан [дреевну].

Третий акт.

«Ради тряпок, ради того, чтобы щегольнуть — рубить леса…»— это надо выделить особенно жирно. Это послужит в дальнейшем главным поводом к «презрению» к Ел[ене] Ан[дреевне].

Четвертый акт.

Какая разница в образе Марии Васильевны в «Лешем» и в «Дяде Ване»? Неправа Бирман, что Литовцева[1] играла кретинку. Та играла заморенную, и это было верно и хорошо. Здесь нужно другое решение. Здесь Мария Васильевна может проснуться от своего «забытия» в брошюрах при страшной исповеди Жоржа, и «слушайся профессора!» — ее инерция. В действительности же она, мне кажется, понимает, чувствует всю пропасть, разверзшуюся перед ними. Почему и падает в обморок. Если бы она участвовала в четвертом акте, то, мне кажется, она была бы с теми же брошюрами, но с покосившимся разумом.

Леший — единственный человек из всей компании, который перекидывает мост в современность, в наши дни. Ему так же необходимо говорить о лесе, думать о будущем человечества, делать в меру сил что-то для этого будущего, как соловью — петь.

Я видел умирающего самоубийцу… Я помню, что кроме протеста он ничего не возбудил к себе. Я ничего не видел в этом акте, кроме надругательства над своей человеческой природой… Я знал, против чего тот протестовал своим выстрелом, и я протестовал против этого протеста.

Сильные не оскорбляют, оскорбляют слабые.

Лес Островского — в нем заблудились люди, которым в этом лесу удобно, привольно.

Лес Чехова — темный, пугающий лес, из которого все хотят вырваться, в котором в злобе портят друг другу жизнь.

Почему Леший?

Первое — это то, что он лесной человек и связан с лесом. Но сам я придаю этому эпитету дополнительное и главное значение. Он не поверил в чистоту отношений между Ел. Ан. и Жоржем, назвал ее черной в белом платье, не доверял, а когда говорил (в четвертом акте) об этом, еще не знал, что ошибся и в Соне. Вот почему он — Леший. Как все черное в нем сейчас, должно быть, мучительно переживается и это переживание облагораживает его и поднимает его в наших глазах.