24/III
Встретились с Вульф и обсудили, что и где и как можно облегчить в роли, чтобы умерить затраты на исполнение.
Проверив всю роль и подчеркнув красным карандашом «взрывные места», я увидел, что их предельно мало… Тогда в чем же дело? Да дело в том, что общий тонус роли на десятки ступеней выше многих других, то есть тесситура роли очень высока. А тут уж ничего не выдумаешь. Как сказал Мдивани: «Ты знаешь, почему Хораве оказалась не по плечу роль Лира? Во-первых, Лир — умен очень, во-вторых — он все время не остывает, понимаешь?»
Вот это «все время» и тяжело для исполнения.
Вульф права, что в роли есть два рода трудностей: физические и психические. И по второму разделу нужно найти не подмену, не технику — это меня не увлекает почему-то, — а нужно найти иные приспособления — решения кусков и даже сцен.
Договорились пробовать (в «Лире»):
В первом акте — физически все остается по-старому.
По внутреннему рисунку — все больше и больше утверждаться в намеченном в последнее время ключе: «Ах так? — пожалуйста! Хочешь без приданого — будешь без приданого». И лишь один большой взрыв: «Подлец, предатель!».
Четвертая картина.
Вся сцена должна идти так же. Я просил перестроить начало — переакцентировать. Сейчас я веду сцену, очень озабоченный тем, чтобы всем было весело, и тащу за собой свиту, а надо, чтобы мне было весело потому еще, что им весело. Не понукать их, а принимать от них. Да и по существу это верно.
— «Ты лжешь»… — мне кажется, что сказанное тихо, убежденно будет выгодней между двумя взрывами.
Чтобы не выбежать на: «Куда девалась половина свиты»… — сделать так: Гонерилья и Олбени проходят вслед ушедшему Лиру и начинают отступать от приближающегося Лира, выходят на свои прежние места, и тогда Лир медленно наступает на Гонерилью.
Пятая картина.
— «Вернуть все силою…» — сказать бессильно, как наметилось в последнем спектакле.
Шестая картина.
Всю сцену с Кентом — на придыхании, без взрывов, оставив всплеск только на «Регана».
Так же вести сцену с Гонерильей, переводя напряжение на смену ритмов.
«Забью пред дверью спальни в барабан…» — не знаю, что сделаю! И от этого подтекста — на шепоте или хрипе.
Девятая картина.
Нужно отрегулировать силу звучания шумов и музыки — постепенно смикшировать до предела, тогда весь первый монолог можно говорить себе, как и задумано было.
Взрыв лишь на:
«— Вой, вихрь, вовсю! Жги, молния! Лей, ливень!»
Потом опять разговор со стихиями на убеждении их, а не на вызове, как в первой фразе взрыва: «Вой, вихрь!».
На скороговорках, которые и должны знаменовать в дальнейшем моменты сумасшествия.
Не тратя много звука, скорее, предупреждающе: «Что я вам покажу!».
«Позор, позор, позор!» — от тихого — до взрыва в последнем: «позор!».
Так же:
«Не так я, нет, о боги, я не так Перед другими грешен, как другие Передо мной!»
Одиннадцатая картина.
Так же один взрыв на: «Лей, ливень! Вытерпеть достанет сил…» а: «В такую ночь! Регана, Гонерилья! Отца, который стар и отдал все И вас любил…» — опять на скороговорке.
Всю сцену с Эдгаром — «два слова по секрету», пока сознание не возвращается к Лиру.
Двенадцатая картина.
Самая трудная по физическому напряжению:
«Все маленькие шавки. Трей и Бланш и Милка лают на меня. Смотрите» — стоя на месте. Они держат меня, потом разгоняют собак, я отступаю к постели, не забираясь на нее, и так меня укладывают.
Шестнадцатая картина.
Надо выходить, а не вбегать, и разговаривать с собой, может быть, хохоча, от нелепости запрета «мне чеканить деньги». И попробовать всю сцену вести одному, чтобы они все время возвращали меня, обращая на них мое внимание.
Не нравится мне — ни решение, ни исполнение финала… не нравится мне и текст… Не знаю, не понимаю, почему отец над телом умершей, да еще и не уверенный, что она умерла, должен призывать окружающих к тому, чтобы они «выли». Я всегда знал, что чуть повышенный звук в этих случаях ранит сердце, как бритвой.
Решили перестроить сцену.
Выбегает Эдгар.
Все замирают.
Афицинский[1], оказавшийся на другом конце сцены, стремглав бросается навстречу Лиру, за кулисы.
Пятится спиной на сцену Лир, а за ним Афицинский с телом Корделии, кладет ее на середину сцены, и Лир тихо и осторожно опускается, ведя сцену над Корделией.
Поднимается же не от готовности сейчас заставить противников «попрыгать», а от мгновенно постигнувшей его (очевидности) смерти.
А дальше — борьба со смертью, как и было раньше.
Свободное копирование
