3/XII
В 6 часов — Бухарест. Были встречены местными работниками искусств, прием много радушнее, чем при первой встрече.
Почему-то Ю.А. вызвал на разговор…
— Что же дальше, Ю.А., делать будем? Или мне суждено отныне ограничиться двумя ролями?
— Меня беспокоит, что третью роль ты не в силах будешь играть. Или надо найти такую, которая не будет отнимать столько здоровья.
— А Гамлет?
— Это тоже тяжело…
— Что же, мое умение растить роли обращается против меня же? Другие поиграют-поиграют, разболтают спектакль да и за новую роль…
— Сальвини в истории театра остался благодаря одной роли. Не несчастье это, а очень большое счастье. А может быть, сделать так: отложить Отелло на год-два, чтобы потом опять вернуться?
— А можно дать играть еще какому-то актеру и чуть разгрузить меня?
— Тогда погибнет спектакль. Отелло — это не то, что кто-то играет хорошо или плохо, а это ты со своими неповторимыми данными создаешь такой рисунок роли, какого не создавал еще никто. В этом сила и спектакля и твоя.
— Отложить можно, но надо знать ради чего. Давайте «Гамлета» ставить.
— Я не знаю, как его делать. Это не созвучно эпохе.
— А вы прочтите пьесу. Вот вы занимаете место такими пустяками, как «Красавец»[1] или «Хитроумная»[2], а ведь это место могли бы занимать пьесы, на основе которых можно было бы создать спектакли, подобные «Отелло».
— Это не мои спектакли, а потом, и они делают свое дело.
— Это спектакли вашего театра. Вы бы сделали эти спектакли лучше, но того ли ждет от вас и народ и труппа? Потом, эти спектакли хоть и делают дело, но дело среднее, на что мы не имеем права, тем более, если они идут и идут, то есть создают мнение о театре. Михайлов один играет «Красавца», он не может нести всей ответственности, если нет героини. Почему не пошло «Укрощение»[3]?
— Я не хотел повторять себя…
— Раз хватит, как же тогда Отелло? Мое положение нелепое. Все равно, что конструктор, который построил две хорошие модели самолета, может сделать еще, а ему говорят — погоди, погоди, с тебя хватит, дай сделать другим, пусть попробуют другие. Ни один хозяин, ни в одном производстве не допустит такой… роскоши.
— Это неточная аналогия.
— Дело не в ней.
— Только большая тема в силах сделать репутацию театру. И если нет большой советской пьесы, не теряйте время, ставьте классику.
— Ты меня не беспокоишь. Ты можешь играть многое, очень многое. Возраст на тебе не так отражается. Ты не боишься возраста, не прячешь его, и потому никогда не будешь в ложном положении, хоть и поздно взялся за Арбенина. Твое замечательное качество — ты умеешь быть направленным. Ты все свои мечты, силы, темперамент и возможности, желания вкладываешь в те роли, которые ты сегодня имеешь, и, очевидно, еще что-то делаешь для себя, хотя мы этого и не знаем. Впрочем, что ты что-то делаешь, видно по тем ролям, которые ты играешь. Все, что у тебя болит или что тебя веселит, ты переносишь в роли. Я вижу это. Это растит роли, поэтому они и растут вместе и с тобой и со страной, в которой ты живешь и интересами которой ты болеешь. Это закономерно. Ты заболел, и я невольно стал думать: кто его может заменить? В Москве? В Ленинграде? Я не нашел. Свердлин[4] хочет играть Отелло. Я его люблю.
Но он может поднять только самую незначительную часть роли. Николай Симонов[5] — другую грань, Ливанов совсем не поймет Отелло. А любовь?.. Кто может так сыграть любовь? Никто. Ты развернул роль в таком многообразии, в таком масштабе красоты и величия человеческого существа, что мне надо несколько актеров, чтобы они все вместе сыграли то, что делаешь ты один. Ты слышал, что о тебе говорят сегодня? А такую любовь, что несет твоя трактовка роли, не сыграет ни один.
Арбенина мог бы сыграть Астангов. Но это будет истерик. А у кого лермонтовская сила мысли? Страсть изничтожения, которую ты вырастил в работах над Лермонтовым до демонских масштабов? Где то позитивное, что ты несешь своим протестом? Это дано далеко не всем. Это твое непререкаемое качество и преимущество. Я вами горжусь. Ты, Марецкая, Плятт — моя гордость.
Свободное копирование
