В двух предыдущих лагерях и даже во львовской тюрьме литературные интересы занимали хотя и очень малое, но заметное место в моей жизни. Не могу забыть, что именно в лагере стеклозавода КР-заключенный Раевский начал было писать роман приключений "Остров Бугенвиль" и даже довел почти до конца его первую часть. Не будь несчастной случайности, о которой я рассказал подробно, эта первая часть, вероятно, была бы закончена вполне, а впоследствии отделана и, быть может, напечатана. В том же самом лагере я получил возможность организовать пушкинский вечер. Словом, какие-то проблески литературной жизни в этих местах заключения у меня все же были. Зато пребывание в сибирском лагере - совершенно белое пятно в отношении литературы. Даже литературных разговоров вести было не с кем. Врач-власовец, правда, сказал мне, что любит Александра Блока и в особенности его "Незнакомку", но, насколько я помню, это был единственный очень короткий не разговор, а фрагмент литературного разговора за все полгода пребывания моего в сибирском лагере. Дни похожи друг на друга, как выеденные орехи. Как-то единственная наша лаборантка, помощница заведующей, сообщила:
- Товарищи, а на дворе тепло.
На территории было всего двадцать градусов мороза. По сравнению с недавними пятьюдесятью это, конечно, почти тепло.
Срок моего заключения подходил к концу. Пора было мысленно подвести итоги того, что пережито, перечувствовано и передумано. Когда 13 мая 1945 года меня арестовали в Праге, настроение мое было трагическим. Жизнь потеряла смысл. Все кончено. Если бы у меня был под рукой яд, я бы его немедленно принял. Кстати сказать, арестовавший меня комиссар прежде всего раскрыл последнюю страницу моего дневника, где было сказано: "Пока что я доволен, что не принял яд". Он меня спросил:
- А где яд?
Я ответил, что яда мне достать не удалось. Не прибавил "к сожалению", но горько подумал в эту минуту именно так. Внешне я держался сравнительно спокойно. Это не только казалось мне, но то же впечатление осталось и у товарища по заключению. Потом, когда мы лежали на матрацах в дрезденской тюрьме, отчаянное настроение снова вернулось и я сказал моему другу Александру Карловичу о том, что, будь у меня сейчас яд, я бы его принял без всякого колебания. Александр Карлович был старше меня лет на десять, спокойнее и душевно выдержаннее. К тому же он был искренне верующим человеком, а я - нет. И вот я припоминаю его слова:
- Николай Алексеевич, подумайте, еще раз подумайте. Если вы действительно твердо решите уйти, то вы всегда это сможете сделать. А пока держитесь и размышляйте.
И я старался поступать именно так. Потом, когда в Бадене, близ Вены, состоялся мой процесс и военным судом я был приговорен к сравнительно недолгому пятилетнему заключению, меньше вообще тогда не давали, я решил попытаться жить в Советском Союзе. Позднее "самоубийственное настроение" возвращалось ко мне лишь изредка. Однако состояние острой депрессии возобновлялось, и наблюдательный и полюбивший меня начальник санчасти лагеря стеклозавода даже отдал приказание одной из сестер следить за мной, чтобы я не копался в шкапу с медикаментами. Думать о желательной смерти я перестал за два года до конца заключения. Мне хотелось жить и работать в Советском Союзе. Да, в Советском Союзе. Я примирился со своей судьбой, но долгое время был почти уверен в том, что заключения я до конца не выдержу. Ряд серьезных заболеваний об этом говорил достаточно ясно. В особенности сильно у меня было это настроение неизбежности естественной смерти в так называемом Энском лагере, где помимо всего прочего я испытал целый комплекс авитаминоза, сильно сказывавшийся на моем общем настроении. И только в сибирском лагере мысли о смерти окончательно исчезли. Оставалось всего несколько месяцев до конца срока, и была уже полная надежда на то, что все кончится благополучно. Так мне говорили и врачи.
Свободное копирование
