В Новосибирске с вокзала нас, длинную колонну заключенных мужчин и женщин, повели по улицам этого громадного сибирского города в пересыльную тюрьму, находившуюся довольно далеко. Был уже поздний вечер, но электричество еще не горело. Различить лица на расстоянии, скажем, десяти шагов было невозможно. Я привожу эти подробности потому, что, когда мы по какой-то широкой улице проходили мимо одной из школ, оттуда выбежало несколько десятков ребят. Судя по силуэтам и голосам, это были старшеклассники - мальчики и девочки. Слышались громкие возгласы: "Куда вы их ведете?" "Вот идут лучшие люди страны!" Последний явно опасный возглас я услышал совершенно ясно. Ребята были уверены в том, что охранники, шедшие с обеих сторон с автоматами наготове, от колонны не отойдут, и возгласы продолжались все время, пока мы шли мимо этой школы. Эта небольшая ребячья демонстрация, притом весьма небезопасная, очень мне запомнилась.
Перед Новосибирском нас привезли в очередную пересыльную тюрьму, которая, к нашему удивлению, оказалась не переполненной. Большой эшелон заключенных только что был отправлен дальше. С нашим прибытием началась теснота, но все же только относительная. Лежать на нарах не приходилось, можно было ходить по камере. Я решил прочесть для товарищей по заключению ту самую лекцию "Что такое жизнь?", с которой началась моя работа в лагере стеклозавода. Все-таки не так тоскливо людям. Знал, что к подобного рода лекциям, официально они назывались беседами, администрация относится благожелательно. Поэтому я разрешения ни у кого не спрашивал, а прямо предложил обитателям камеры послушать меня. Согласие было единодушным, и я начал с того, что сказал: "Существует очень много определений того, что такое жизнь. Одно из них дал знаменитый испанский писатель Кальдерон, назвав одну из своих пьес "Жизнь есть сон" - "La vida es sueсo". Услышав испанские слова, из дальнего угла поднялся красивый молодой человек, брюнет явно не русского типа и уселся поближе к лектору. Во время лекции дверь камеры была полуоткрыта, и я заметил, что там уселось несколько офицеров охраны. Тоже слушают. Пускай. Ничего преступного я ведь не говорю. Потом ко мне подошел молодой человек, подсевший поближе. Он оказался испанцем по происхождению, а сейчас советским заключенным. Мужчина рассказал мне, что его в числе большой партии детей рабочих во время гражданской войны в Испании увезли в Россию, спасая от франкистов. Первое время их поместили в очень хорошие условия, но потом, когда война кончилась поражением красных, к этим детям, видимо, потеряли интерес и отправили в обычные отечественные детдома. Став взрослым, молодой испанец подал официальную просьбу о том, чтобы ему разрешено было вернуться на родину. В этой просьбе было отказано. Тогда он попытался нелегально перейти границу, был арестован и как советский гражданин (всех ребят зачислили в советские граждане) был предан суду, который приговорил его к десятилетнему заключению. В голосе молодого человека слышались скорбные нотки: "И совсем напрасно они нас вывезли, оторвали от семей. Жен и детей рабочих, сражавшихся с Франко, его войска не трогали". Я с интересом беседовал с этим молодым человеком несколько раз. В свое время в Праге я очень интересовался испанской гражданской войной, но, видимо, представлял себе ее не точно. Мне казалось, что гражданская война в Испании - это копия того, что происходило в России. С одной стороны, прекрасно организованное коммунистическое меньшинство, с другой плохо организованное, неудачно руководимое большинство, которое и потерпело неудачу. Испанец, знавший о русской гражданской войне только понаслышке, сказал мне так:
- Против Франко боролась очень незначительная часть нации, в том числе и враги коммунистов.
Сам этот молодой человек коммунистом не был и очень жалел, что ему не удалось попасть обратно в Испанию Франко. Мы, галлиполийцы, я в том числе, горячо сочувствовали в свое время белым испанцам. Сочувствовали, надо сказать, платонически. Никто из нас, пражских галлиполийцев, не отправился воевать в Испанию на стороне франкистов. Ограничились только тем, что послали Франко две-три приветственные телеграммы, которые редактировал я. Французские телеграммы неизменно оканчивались испанским призывом: "А вива Эспанья!" - "Да здравствует Испания!"
Из пражских галлиполийцев никто в Испанию не отправился, но один полковник, грузинский князь, все же туда поехал и сражался в рядах пехоты, поскольку артиллеристов у Франко было достаточно и в этот род войск иностранцев не принимали. Сражался там тоже в качестве рядового пехотинца русский генерал, маленький ростом начальник артиллерии галлиполийского корпуса Фок, по лагерному прозвищу Фокау. Он жил в Париже, работал шофером, во время испанской войны явился в вербовочный пункт франкистов. По возрасту (генерал-майору Фоку было шестьдесят лет) его не приняли. Тогда он, один из лучших гимнастов русской армии, встал на руки и прошелся перед приемной комиссией. Превосходного гимнаста приняли. В одном из боев несколько русских добровольцев, сражавшихся в белоиспанской пехоте, в том числе Фок, были окружены красными. В последнюю минуту все они, генерал Фок в том числе, застрелились по обычаю русской Гражданской войны.
Я знал в Праге поэта Эйснера. Он сражался в пехоте на стороне красных испанцев. И он, и белый пражский полковник благополучно закончили эту войну. В Праге во время войны в Испании ходил анекдот-загадка: "Лунная ночь, апельсиновый сад. Встречаются два противника. Гитлеровский солдат рявкает:
- Halt! (Стой!)
В ответ слышится звучный российский мат. Отгадайте, что это такое? Ответ: Испанская гражданская война".
Отвлекаюсь по обыкновению. Надо вернуться к лекции. По окончании ее я предложил присутствующим задавать вопросы. Завязался даже род прений. Один из заключенных, вероятно, сектант, заявил, что мой рассказ о том, как паразитическая оса бегает по коре и потом протыкает ее своим длинным жалом, безошибочно при этом попадая в невидимый нервный узел личинки, доказывает, что Бог существует. Я, по правде сказать, несколько удивился такому странному выводу и стал его опровергать.
В коридоре, открыв дверь в комнату, сидели и слушали меня тюремные офицеры. По окончании лекции я вышел в коридор и позволил себе задать одному из этих офицеров, пожилому капитану, вопрос:
- Гражданин начальник, позвольте спросить, куда я, заключенный Раевский, следую?
Накануне этот же самый офицер дал порядочный подзатыльник заключенному, который начал не совсем вежливо с ним препираться. Я был уверен в том, что подобного со мной не случится. Действительно, капитан отнесся ко мне весьма внимательно и вежливо ответил:
- Сейчас посмотрю, - раскрыл список и сказал: - Вы следуете на станцию Решоты. Это километров триста к востоку от Новосибирска по магистрали. Там большие лесные разработки.
Свободное копирование
