К работе я привык, втянулся в нее, и в какой-то мере она меня удовлетворяла. Радовало в общем доброе отношение ко мне начальства и большинства заключенных. Почти иностранцем меня никто не называл, как назвала одна врач в первые дни моего пребывания во львовской тюрьме. Правда, и своим еще не считали, да и считал ли себя таковым я сам? Нет, не считал, и внимательные наблюдатели это замечали. Через несколько месяцев после переезда в лагерь, заключенная фельдшерица, которой предстояло скоро освобождение, вдруг обратилась ко мне со слезами на глазах:
- Николай Алексеевич, мне через три месяца освобождаться, а я боюсь того, что начальник мне сказал. "Состояние Раевского чрезвычайно мне не нравится. Он, видимо, отвык от России и к нашей жизни привыкнуть не может. Боюсь, чтобы он не покончил самоубийством. Поскольку он хорошо разбирается в медикаментах, следите за тем, чтобы он не стал рыться в этом шкапу. Внимательно следите". Николай Алексеевич, да как же я за вами буду следить, мне же постоянно надо уходить, а вы действительно так хорошо знаете латынь.
- Не бойтесь, я вас не подведу. Я не собираюсь кончать самоубийством, но, предположим, что я бы решил уйти, даю вам слово, найду другие способы. Я, например, твердо знаю, где находится сонная артерия...
Сестра всплакнула и сказала, что доверяет моему слову. Потом рассказала, что на три года попала в лагерь из-за своей двоюродной сестры.
- Пожалела ее, сделала ей аборт, а я ведь была операционной сестрой и на все на это насмотрелась. А потом она приревновала меня, да так приревновала, что донесла и на меня, и на себя. Аборты запрещены, и попали мы обе в заключение. А теперь хочется на свободу. Ох, как хочется. И она снова заплакала.
Слова начальника о том, что за мной следует наблюдать, так как я, чего доброго, могу покончить самоубийством, меня удивили, но приступы депрессии у меня в первый год пребывания в здешнем лагере действительно бывали. Случались они и раньше, начиная со львовской тюрьмы. Там я как-то увидел, что брившийся обыкновенной бритвой сержант оставил ее у меня на глазах, а сам ушел в комнату. Мелькнула мысль: "А что, если?.." Мысль эту я постарался тут же отбросить.
Люблю выражение "Держать язык за зубами" и всегда старался так поступать, но, по-видимому, не всегда мне это удавалось. Некоторые мои неосторожные слова, судя по всему, становились известными начальнику надзорслужбы, старшему лейтенанту, о котором я уже не раз упоминал. Он не давал хода собранным сведениям, но, если бы захотел, мог бы причинить мне большие неприятности. Мне стало известно, каким путем, об этом умолчу даже теперь, что на так называемой пятиминутке, совещании работников лагеря перед началом работы, этот человек однажды дал мне характеристику: "Что сказать о Раевском? Работает отлично, дисциплинирован, очень вежлив, а все-таки его следовало бы расстрелять. Он был и остается врагом Советской власти, врагом убежденным и честным. Не могу этого отрицать. Но, товарищи, честный враг гораздо опаснее бесчестного".
Эта характеристика была дана мне в первый год пребывания в лагере.
Но постепенно изменились мои прежние взгляды и отношение внимательного старшего лейтенанта. Он был убежденным коммунистом.
Свободное копирование
