Дневник 1722 - 112

29-го у его высочества болела голова, почему он и не выходил из своей комнаты. В этот день один шведский полковой пастор говорил у нас проповедь на шведском языке; но я не мог слушать ее, потому что должен был крестить за его высочество у одного гвардейского гренадера, к которому отправился около 11 часов в нашей кавалерской карете, с двумя форейторами и в сопровождении гоф-фурьера Любкена, служившего мне переводчиком. Меня тотчас повели в русскую церковь, куда (так как квартира гренадера была близко) вслед за мною явилась и кума (русская купеческая жена) с младенцем. Недалеко от алтаря стояла уже купель с водою, в которой должен был креститься новорожденный. Скоро пришел и священник. Он взял три маленькие восковые свечи и прилепил их к купели; потом дал по свече нам, восприемникам, чтоб мы держали их во все время крещения, и наконец сам взял одну, которую, впрочем, несколько раз отдавал другому стоявшему возле него духовному лицу, и опять брал. После того он окадил ладоном и миртом купель и нас и со многими церемониями освятил воду. Когда это кончилось, мы с зажженными свечами в руках вместе с священником, читавшим что-то из книги, обошли три раза вокруг купели, следуя за дьячком, который шел перед нами с иконою Иоанна Крестителя. Затем следовали принятые и у нас при крещении вопросы восприемникам, — во-первых: какое имя дать младенцу? Имя это, написанное на бумажке, передали священнику, который, положив ее на икону и держа над грудью младенца, читал молитву. Другой вопрос был: верует ли новорожденный в Бога Отца, Сына и Духа Святаго? на что мы, восприемники, должны были отвечать утвердительно. Так как я не понимал русского языка и еще менее всех этих церемоний, то рядом со мною стоял один из священнослужителей, который всякий раз отвечал за меня и показывал мне, что нужно делать. После этих вопросов мы повернулись спиною к купели, вместе с священником, и он опять начал спрашивать: отказывается ли новорожденный от сатаны, его ангелов и искушений? желает ли он всю жизнь оставаться в истинной, православной вере? Мы опять должны были отвечать отдельно на каждый его вопрос и вместе с ним усердно отплевываться, а потом снова стали лицом к купели. За этим началось заклинание (exorcismus), именно следующим образом: священник положил руку на новорожденного и, сказав: “Изыди, сатана, из младенца сего и дай место Духу Святому!”, три раза дунул на него. После этого обряда он взял ножницы и отрезал у младенца крестообразно немного волос на голове, а мне дали кусочек скатанного воску, которым я должен был снять их с ножниц. Положив отрезанные волоса в книгу, священник еще раз спросил нас, хочет ли новорожденный креститься, и тогда уже взял его от моей кумы, которая в это время держала его, и совершенно обнаженного обеими руками три раза окунул в воду, закрыв ему предварительно пальцами нос, рот и уши, при чем говорил: “Крещу тебя во имя Отца и Сына и Святаго Духа” (Разумеется, что Берхгольц, как плохо знавший русский язык, и притом лютеранского исповедания, не мог всего понимать в священнодействии, при котором присутствовал, и правильно передать, что видел. Так, например, он здесь, очевидно, ошибся, сказав, что священник произнес: крещу тебя. Эта формула не православная и не могла быть употреблена. Священник произнес, без сомнения, как и следовало: “крещается”, а не “крещу”.). После того он положил младенцу в рот немного соли и помазал ему крестообразно священным миром не только лоб, грудь, руки и спину, но и ноги, виски и другие места, а затем, взяв чистую сорочку, надел ее на ребенка, лежавшего до тех пор нагим на подушке, которую держала то моя кума, то (впрочем, изредка) я. При этом одеванье священнослужитель произнес следующие слова: “Так чисто и бело омыт ты теперь от первородного греха” — и потом повесил младенцу на шею серебряный крестик, который тому должно носить всю жизнь в знак того, что он христианин (здесь если подымут мертвого на улице или где бы то ни было и на нем не окажется такого креста, — тела его не хоронят). Затем он назвал святого, к которому новорожденный всегда должен обращаться, почитая его перед всеми другими, и дал ему домой образ этого святого; когда же все кончилось, начал ласкать и целовать нового христианина и увещевать нас, восприемников, быть ему настоящими отцом и матерью и никак не вступать друг с другом в брак, что здесь строжайше запрещено и никогда не допускается. Русские поэтому очень остерегаются крестить с такою особою, с которою когда-нибудь могут вступить в супружество. Меня уверяли еще, что если случается крестить в церкви двух или более детей, то купель для каждого приготовляется вновь, хотя б их было до ста: однажды употребленная уже вода, омывшая нечистоту первородного греха, выливается где-нибудь в особенном месте, чтобы никто не осквернился ею. По окончании всего обряда крещения я, дав священнику двойной червонец, а няне ребенка червонец, отправился к родильнице, которой также имел передать что-то; впрочем, в качестве кума, и должен был следовать в дом за младенцем, чтобы отдать его с рук на руки родителям. Я думал найти родильницу в постели; но она, свежая и бодрая, встретила меня у дверей. Взяв младенца от няни, я передал его матери и получил от нее обычный в этом случае поцелуй, которым остался очень доволен, потому что она была прекрасная молодая женщина; потом вручил ей также и 6 или 8 червонцев, которые мне дал его высочество завернутыми в бумагу. По настоятельной просьбе я должен был взойти наверх, в комнату гренадера, чтобы закусить там. Немало удивило меня, что молодая женщина, только за три дня перед тем разрешившаяся от бремени, очень бодро и без всякой помощи взбежала по сквернейшей и крутейшей лестнице, как будто с нею ничего не было. После она села вместе с нами и ела на славу сырую ветчину и редьку. Каков был мой обед, легко себе представить; однако ж надобно было пить до полупьяна то водку, то мед, то отвратительнейшее вино, потому что сам император делает это у своих гренадер, а я ведь заступал место его высочества. Почти ничего не нашлось мне по вкусу, и так как голод начинал поэтому сильно разбирать меня, то я встал, чтобы ехать. Тогда, по здешнему обычаю, мне хотели поднести шелковый носовой платок. Много труда стоило отказаться от него; но пирог и большой хлеб для его высочества меня, несмотря ни на что, принудили взять с собою, потому что и то и другое прямо положили в мою карету. Возвратясь домой, я застал наших кавалеров за столом вместе с некоторыми шведскими офицерами и получил еще столько, что мог кое-как утолить голод. Вечером я ходил с посланником Штамке и с камерратом Негелейном к здешнему камеррату Фику, который живет в нашем соседстве.