Самое последнее дело — догонять вырвавшуюся на оперативный простор танковую армию. Двадцать часов марш, четыре часа — горячая пища и сон. А то и без горячей пищи, на сухом пайке. И опять — двадцать часов марш. Можно спать на ходу. Особенно, если удастся ухватиться за что-нибудь. Сам спишь, а ноги — на марше... Можно думать. Или вспоминать. Вспоминать легче, особенно — в первые часы марша. Когда голова ещё не в тумане.
Рука держится за повозку. Ноги идут. В голове — образы прошлого, картинки детства. Тоже кони. Не повозка, фаэтон... Папа в «панаме»... Пахнет колёсной мазью, лошадьми. Гудят невидимые пчёлы. Всё громче... Разрывы — один, второй, третий кромсают воздух, бьют по ушам. Беспорядочная стрельба, очереди пулемётов. «В укрыытиее!» Ноги бросают тело вправо, в кювет ещё до того, как сняло сон. На бреющем проскакивает мессершмитт, разворачивается, круто забирая вверх, уходит вперёд и снова пикирует. Чей-то крик «воооздух!», хотя и так всё ясно. «По самолету! Огонь!» Истребитель проскакивает над нами и уходит за вершины леса. На дороге бьётся раненая лошадь, дико кричит. Выбираемся из кюветов, отряхиваемся. «Становись!» Кажется, все целы. Трогаемся. Обхожу лошадь, стараясь не встретить её взгляд. Мы-то ладно. А она?.. Сзади раздаётся пистолетный выстрел: кто-то пожалел.
Свободное копирование
