Глава седьмая - 16

   Бремя заведования и хозяйственного ведения журнала я в первый год, то есть до начала 1864-го, нес еще "с легким сердцем".

   Я очень скоро осмотрелся и вошел в свою роль, не предаваясь никаким преждевременным тревогам.

   Устроился я недорого; излишнего штата в редакции не заводил, взял себе только личного секретаря из мелких чиновников, П--ского, рекомендованного мне моим приятелем Дондуковым, с которым я два года прожил вместе на трех квартирах: сначала на Литейной, потом в Поварском переулке, а в зиму 1862--1863 года -- у Красного моста.

   Открыл я приемные дни по средам; но на первых порах редакционных собраний еще не устраивал.

   Сейчас же начались мытарства с цензурой.

   И чтобы быть утвержденным в редакторстве, я должен был доставить особую рекомендацию двух известных и высокопоставленных лиц. Одним из них подписался сенатор Буцковский -- самое тогда влиятельное лицо в Комиссии, которая вырабатывала новые судебные уставы.

   Цензура только что преобразовывалась, и в мое редакторство народилось уже Главное управление по делам печати. Первым заведующим назначен был чиновник из Третьего отделения Турунов; но я помню, что он некоторое время носил вицмундир народного просвещения, а не внутренних дел.

   Вместе с журналом получил я и цензора, знаменитого своим обскурантизмом, -- Касторского, бывшего профессора русской истории.

   С ним не было никакого сладу! Он придирался ко всему и везде видел тлетворные идеи, особенно по части социализма и революции.

   По поводу одной какой-то невинной статьи он мне сказал, нахмурив брови:

   -- Не мог-с! Эта статья полна мизерабельности и социабельности.

   На его жаргоне это значило, что автор сочувствует пролетариату и вообще социальному движению.

   Это был какой-то "шут гороховый", должно быть, из "семинаров", с дурашливо-циническим тоном. Правда, его самого можно было отделывать "под воск" и говорить ему какие угодно резкости. Но от этого легче не было, и все-таки целые статьи или главы зачеркивались красными чернилами; а жаловаться значило идти на огромную проволочку с самыми сомнительными шансами на успех.