Постановка "Грозного" осложнилась еще историей с Савиной.
Примадонна заболела, и с начала ноября надо было обходиться без нее. Выздоровела она только к 8 декабря, — когда репетиции "Смерти Иоанна" подошли уже к монтировочным и генеральным.
Она заявила, что желает сейчас же, в начале декабря, играть "Мама-Колибри" — переводную французскую пьесу, которую она облюбовала. Помимо меня, она поехала к директору и заявила, что если не остановят репетиций "Смерти" и не будут ставить "Колибри", — то она подает в отставку.
Вечером в моем кабинете сошлись обеспокоенные директор и Санин — последний тоже должен был режиссировать "Колибри". Оба они склонялись к тому, что надо удовлетворить требование Савиной. Но я настаивал, что это невозможно: огромная пьеса слажена. Народные сцены обошлись дирекции очень дорого, так как каждую репетицию платили статистам. И вдруг, по капризу Савиной, вся работа декабря и ноября идет насмарку — это невозможно!
У меня в кармане лежала отставка. Была минута, когда я ее хотел отдать директору. Но последнее средство мелькнуло у меня в голове:
— Я все беру на себя. Позвольте мне действовать самостоятельно. Я напишу Савиной письмо. Дайте мне отсрочку до одиннадцати часов вечера.
— Хорошо, — согласился директор. — Но обе пьесы должны пройти до 4 января.
С этим мы разошлись. Я написал Савиной следующее письмо [Вероятно оно сохранилось в ее архиве, среди других моих писем.].
"Многоуважаемая М. Г.
Неужели я хотя одну минуту хочу ставить какие-нибудь преграды вам, чудесной артистке, которую я уважаю и люблю за ее талант, что доказал всей своей деятельностью, — кроме восторгов по вашему адресу ничего не высказывая. Но взгляните на это дело просто. Болезнь ваша на четыре недели заставила вас уйти со сцены. Репертуар пришлось переломать. Теперь вы здоровы. Я прошу вас — отложить "Колибри" только на две недели. Мы сыграем "Колибри" непременно в декабре или 2–3 января. На репертуаре тяжело отозвалась ваша болезнь, но когда мы наладили прорухи вашего отсутствия, — ваше выздоровление должно помочь делу, а не разрушать все нами сделанное. Прошу вас отложить до конца декабря "Колибри". Выздоравливайте и играйте. Ведь надо же нам действовать заодно, во имя дела, а не личных интересов. Я никогда не хотел, чтобы между нами были недоразуменья. Станьте на мое место, вы то же сделали бы, что и я; — сезон идет хорошо, помогите его продолжить. Каждый наш шаг — достояние истории. Пусть не укоряют нас в личностях, пристрастиях и пр. Пусть будущие историки скажут, что мы служили только делу. М. Г., голубушка, — помогите! Ей-Богу, это будет хорошо. Пока сыграйте "Месяц в деревне", "Измену", "Сердце не камень" — теперь все это сделает сборы, а на Рождество мы сыграем "Колибри".
Искренно уважающий вас П. Г."
Через час посланный курьер принес мне ответ: "Вы правы. Поступайте как хотите".
Я назначил назавтра репетицию "Грозного", а "Колибри" прошла 3-го января. До самой смерти М. Г. мы были с нею в самых лучших отношениях.
"Смерть Иоанна Грозного" сделала 15 сборов. Далматов играл царя гораздо хуже, чем прежде в театре Суворина. Последнюю сцену, вопреки настоянию многих, я не сокращал, а напротив, внимательно ее репетировал. Залитая огнем палата, темная ночь за окнами, гул отдаленной толпы и погребальный перезвон всей Москвы давали прекрасный фон. Грозный играл в шахматы на помосте, куда ставили его кресло. Когда он опрокидывал стол с шашечницей и падал на пол, ставили на помост длинную скамью. На нее клали Тело царя и покрывали парчой как покровом. Четыре больших церковных подсвечника из числа тех, которыми освещалась палата, ставились в головах, ногах и с боков тела. Сын и жена, припав к мертвому, рыдали. Борис открывал окно, когда говорил с народом, — и оно оставалось все время открытым.
Свободное копирование
