Начался второй акт. Дело происходит на дворе, ночью. Городничий производит следствие о краже. Городничего играл Медведев, купца Курослепова Варламов.
Будет ломаться, довольно! Не такой день! — вдруг раздался чей-то голос из залы.
Варламов продолжал мерить шагами забор: первый, второй…
Опустить занавес! Света! — кричат в зале. — Довольно!
Кто-то встает ногами на сиденье мест за креслами и начинает:
— Господа!.. Свету, свету!
Васильева, игравшая Курослепову, падает в обморок. С Шуваловой делается истерика.
Я велел опустить занавес. Плотники так растерялись, что пынуча глаза смотрели на меня. Наконец занавес опустили.
Начались речи. Публика слушала их внимательно. Но мест своих никто не покидал: ждали, что будет.
Пришел директор с женою, управляющий монтировочной частью Крупенский — все смущенные, бледные. Потом пришел и Вуич, управляющий конторой. Вышли на сцену. Впрочем, директорша осталась в ложе. Директор припал глазами к отверстию в занавесе и стал слушать.
Ко мне подскочил пожарный.
— Дозвольте вызвать часть, — предложил он, — мигом их водой образумят.
Я попросил его стать на место и сказал, что в команде не нуждаюсь.
Что же делать? — спросил директор.
Решили, что продолжать спектакль нельзя. Так как прошел всего один акт, то положено было возвратить из кассы цену билетов.
С этим оповещением вышел за занавес правивший пьесой помощник режиссера Ф.Ф. Поляков. Обратился он к публике спокойно, с некоторым оттенком иронии, которая была ему свойственна. По окончании его короткой речи раздался гром аплодисментов.
— В первый раз в жизни удостоился такого одобрения публики, — сказал он мне, обтирая лоб. Поляков числился актером и играл в "Ревизоре" Свистунова,
Часть публики поднялась со своих мест, но часть сидела по-прежнему. За первым оратором стал говорить второй. Его внимательно слушали… агенты полиции и охраны, стоявшие в проходе перед ним. Люстра стала постепенно гаснуть. В театре стало делаться темнее и темнее.
Наибольшее оживление было у кассы. Но многие уехали домой, не получив денег. Кажется, им выдавали их в последующие дни. Все в театре потухло — и все разошлись.
Театр закрыли на три дня. На Невском горела только одна сторона фонарей (тогда электрическое освещение было двухстороннее), горел на улицах только газ — электричество было погашено. Лавки забиты деревянными ставнями. С полуночи на улицах не было никого. Я помню, что со Стремянной в два часа ночи спросил с меня извозчик двугривенный за то, чтобы свезти меня на Сергиевскую. Это было 11-го или 12-го января.
Бывший в это время директором императорских театров Теляковский рисует яркую картину той тревоги, которая охватила театральное "начальство". На все представления Теляковского о необходимости отменить спектакли барон Фредерикс — министр двора — категорически в этом отказывал. Теляковский ездил к градоначальнику Дедюлину, к "самому" Трепову и всюду встречал одно и то же.
— Если артисты не хотят играть, — говорил Трепов, — заставь их.
На замечание Теляковского, что увещания не помогают, Трепов, нигде не жалевший патронов, и тут изрек:
— Возьми в руки револьвер — тогда послушают…
Попытка Теляковского поставить "Лес" потерпела фиаско. Артист Ленский уехал, Немирова-Ральф отказалась играть. Пришлось объявить собравшейся публике, что спектакль не может состояться; к удивлению Теляковского, сообщение это не только не вызвало недовольства зрителей, но было встречено бурными аплодисментами… Театры примкнули к общей забастовке.
14 и 15 октября отменил спектакли "Новый театр"… 14 октября, под председательством Е.П. Карпова, состоялось собрание артистов Литературно-художественного театра, отменившее спектакли 14,15 и 16 октября и постановившее выразить сочувствие освободительному движению. В Александрийском театре отменили спектакли 15 октября, 20 октября в фойе Панаевского театра уже состоялся актерский митинг, потребовавший:
1) отмены смертной казни, 2) амнистии политических преступников и 3) безотлагательного созыва учредительного собрания на основании прямого, тайного, равного и всеобщего голосования для выработки положения об устройстве государства.
Искусство влилось в жизнь, слилось с нею.
Оперетка извлекла и поставила "Герцогиню Герольштейнскую", все же отличавшуюся "душком"…
"Зимний Фарс" (даже!) быстро состряпал обозрение, в котором знаменитый приказ Трепова "патронов не жалеть" был воспет в особых куплетах на тему "наоборот":
За границей убивают
Скот, но не народ.
Там студентов не терзают,
А у нас наоборот.
За границею умеют
Словом убеждать народ,
И патроны там жалеют,
А у нас наоборот…
Актеры старались и ухитрялись давать злободневную окраску даже старым пьесам… Слова о свободе, о благе человечества, о гнете, принижающем человека, неизменно "подавались" так, что зрительный зал загорался…
Идет, например, пьеса Шницлера "Зеленый попугай"… В заключительной сцене врывается толпа с криком:
— Бастилия взята…
Исполняется Марсельеза, зрительный зал бурно аплодирует…
Актерская "отсебятина" носит совершенно новый характер. В пьесе ("разрешенной" и, следовательно, вполне невинной) "Борьба за счастье", шедшей в Саратове, артист Б. Глаголин, к ужасу губернатора, вдруг крикнул со сцены:
Свободное копирование
