12
Утром был у Саши; он играл с чужим ребенком на полу; потом вместе вышли, мне он показался сух и нелюбезен, говорит, что многого не помнит из того, что произошло после Пасхи, что мне не очень сулит. Он согласился зайти в магазин, чтобы спросить адрес знакомого. Было как прежде: Саша стоял в магазине трезвый, смеялся и шутил, были мастера, приказчики, но чего-то недоставало, какой-то червяк глодал мне сердце. Нужно ли давать клятву, правда ли то, что Саша пьяный говорил, или то, о чем он молчит теперь? Я очень расстроен, я ничего не знаю, порою мне кажется, что я не только никого не люблю, но ни в кого и не влюблен. Мне очень тоскливо. Поехал к Юраше Верх<овскому>, он спал, его ребенок болен, и меня приняла Вера Макаровна, белая, пышная, в белом с черным, высоком лентой поясом, капоте. Пришел доктор; я слышал из соседней комнаты разговор о болезни, лекарствах, нежные интонации девушки, будящей ребенка. Под иконами стоял за шкапом самовар; потом ребенка убаюкивали, будто в Кинешме или Городце, и что-то теплое, купечески-скучное, светлое, как детство, меня обняло. В саду Юраша читал свои стихи, очень скучные. У центральных Верховских тоже что-то погасло. Почему возврат Саши не дает мне желанной радости? Поехал, очень грустный, к Ивановым. Они так милы, так сердечны, я их очень люблю, но все время молчал. Жду понедельника, но не так, как прежде. Ехать ли мне? Мне до слез скучно. Отчего это? Бакст со своими проэктами провалился, но он очень милый. Возвращались в темноте.
Свободное копирование
