Пополудни следующего дня, до начала заседания правительства, Львов пригласил меня в свой кабинет. Незадолго перед тем ему позвонил из Могилева Вырубов и сообщил, что Алексеев после совещания с командующими всех фронтов передал ему лист бумаги с двумя фамилиями - (1) Керенский и (2) Пальчинский.[В личном письме ко мне, датированном 10 января 1958 года, Вырубов приводит такой отчет, взятый им из его неопубликованных мемуаров, о беседе с генералом Алексеевым: «Я передал послание князя Львова. Генерал Алексеев сказал: «Этот вопрос имеет столь важное значение, что я хочу обсудить его с командующими. Подождите немного». Я прождал полчаса. Вернувшись, генерал Алексеев вручил мне листок бумаги, на котором его мелким, но абсолютно разборчивым почерком было написано: (1) Керенский; (2) Пальчинский; затем он добавил: «Это не только мое мнение, но и мнение командующих». Признаюсь, я не ожидал такого ответа, поэтому спросил генерала: «А нет ли у вас кандидата из военных?» На что он ответил: «Мы полагаем, что в нынешний момент пост военного министра не должен занимать генерал». П. Пальчинский, по профессии горный инженер, беспартийный политический деятель. Прекрасный организатор, активный член правительственного Совета обороны, созданного в 1915 году. Поначалу был членом исполкома Петроградского Совета и выступал посредником между исполкомом и командующим Петроградским военным округом генералом Корниловым. По приказу Временного правительства занял пост председателя Совета обороны.]
«Кандидатура Пальчинского, - сказал в раздумье Львов, - лишь подчеркивает то обстоятельство, что, с точки зрения всех командующих, только вы являетесь подходящим кандидатом, поскольку они, отдавая должное прекрасным организаторским способностям Пальчинского, понимают, что он недостаточно известен в общественных кругах и совсем неизвестен на фронте. Они понимают также, что нам нужен человек с вашим положением, которому доверяют страна и армия. Ваш долг - согласиться занять этот пост и вы не вправе отказываться».
Должен со всей откровенностью признаться, что с самого начала тучковского кризиса меня не оставляло предчувствие, что именно на меня ляжет тяжелое бремя его наследства. Может быть, это ощущение и побудило меня 29 апреля столь настойчиво отговаривать его от отставки, обещая всяческую поддержку и убеждая в том, что психологический климат на фронте изменился к лучшему. Сама мысль возложить на свои плечи такую огромную ответственность повергала меня в ужас, а посему я был просто не в состоянии дать немедленный ответ. Я ушел из зала заседания, пообещав вернуться как только приму решение.
Предавшись размышлениям в тиши своего кабинета в здании министерства юстиции, я поначалу посчитал для себя невозможным отказаться хоть на какое-то время от участия в принятии главных политических решений в составе правительства. Политическая ситуация внутри правительственной коалиции была настолько нестабильна, что пустить дела на самотек было нельзя. Придя к такому выводу, я было потянулся к телефону, намереваясь сообщить о своем отказе, но тут мне неожиданно пришла в голову мысль о том, что ждет мою работу, правительство, Россию, если нам будет навязано «перемирие». Через два-три месяца полностью развалится русский фронт, на западе завершится успехом «генеральный план» Гинденбурга - Людендорфа, а Россия окажется во власти германских претендентов на мировое господство.
Этого нельзя допустить любой ценой! Никто в России не собирается заключать сепаратного мира с Германией. Россия не может допустить поражения своих союзников, ибо связана с ними общей судьбой. Замыслы Гинденбурга должны быть сорваны, а для этого необходимо возобновить военные операции на русском фронте.
После нескольких часов тяжелейшей внутренней борьбы я в конце концов пришел к выводу, что у правительства, у Верховного командования и у меня самого нет альтернативы, и позвонил Львову, сообщив ему о согласии занять предложенный мне пост.
Свободное копирование
