Затишье продолжалось, но я много летал. Восемь-девять часов в день были нормой. Я бы мог и больше, потому что очень не хотел сидеть в палаточном городке. Скука вызывала общую подавленность. Воевать было не с кем и Кавалерия превратилась просто в двадцать тысяч человек, сидевших посреди Вьетнама в своих заплесневелых палатках и пытавшихся понять, что они здесь делают.
Когда в новостях стали все чаще появляться антивоенные демонстрации, лучше от этого никак не стало. Настроение и так было поганым, а протестующие щедро сыпали нам соль на раны. Никто не любит быть идиотом. Особенно, если за право им побыть рискуешь жизнью.
— Я бы лучше грохнул это ебанько, чем гука! — рявкнул Коннорс, отшвырнув журнал. — Думает, хуесос, что все понимает! Читали?
Он не обращался ни к кому конкретно. Был поздний вечер, я лежал на раскладушке и писал письмо.
— Эта сука пишет, что американцы продали Хо Ши Мина! Говорит, что гук был нашим союзником, а мы позволили английскому полковнику вернуть Южный Вьетнам обратно французам! — он замолчал. Я поглядел на него, он сидел на своей раскладушке в шортах, с пивом и яростно сверлил взглядом материю палатки.
Увидев меня, он успокоился.
— Ты такое слышал когда-нибудь, Мейсон?
— Впервые слышу, — ответил я.
— Думаешь, это правда? — он спрашивал чуть ли не с мольбой. Для него я был образованным человеком, два года проучился в колледже.
— Нет, — сказал я.
Свободное копирование
