1 мая встречал весну на даче Пикулина. Погода скверная. Облачно, дождь. В 12 часов была даже гроза. Я обедал и думал от скуки завалиться спать. Прислали. Пожалуйте сейчас к Кетчеру. Иду. Там Пикулин. Поехали. Ну, обед, все отлично. Дисгармонию произвел Кетчер. Он разразился над Еленой Константиновной за то, что она принимает всякую пошлость и не принимает великих людей, т. е. Дмитриева, как он после мне сказал. Но во время грозы никто, и думаю сама Е. К. не знали из-за чего гром. — "Я очень рад, что выблевал вам это, я долго ждал случая выблевать. Ну, слава Богу, теперь выблевал вам это". Ужаснейшая дичь и грубость. Грубость, оскорбившая до глубины души меня и всех, как после я заметил, Алексеева, например. Отсюда возникает вопрос: Что такое Кетчер? Откуда идет то, что ему все прощают и все от него терпят? Он мне напоминает Белоцветова и вообще кутил-забулдыг медико-хирургической Академии, добрый симпатичный малый, которому все прощаешь.
На именинах И. Грековой Шумский забавно рассказывал, как маленьким в театре он изображал в числе других амуров, как этих амуров поднимали и сортировали друг дружке за волосы, ухватя и перенося с места на другое. Как секли их розгами в наказание. Иногда посреди сцены, когда занавес опущен, клали нарочно для страху.
Об "Воеводе" Островского спорили. Я ругал и Анненкова. Мерзость. (Пришла мне мысль, что вся наша поэзия устремилась теперь в живопись, т. е. согласно идее Лессинга, делает захваты в мире живописи, отсюда все картинки и в стихах. Фет, и в драме Островского, Чаев и пр. все. То, что собственно принадлежит поэзии — действие духа, удалено на задний план, и нет талантов для этого. "Воевода" Островского есть только картина, живопись, а не поэзия в собственном значении.)
В детстве я никак не мог понять, что такое страх Божий, да еще он — начало премудрости. Спрашивал и не находил удобного ответа даже в Катехизисе.
Свободное копирование
