16 марта. Вторник. Вечером был у Станкевича. Были Матвей Корш и Федор Корш, Греков, Кетчер. Зашел разговор уже не первый раз о нигилистах. Я [отделывался] {Вставка редактора.} общими фразами, а затем высказал, что в нигилизме я не вижу особенно худого. Все на меня напали. Говорю, что у большинства это фразой начинается и фразой оканчивается, с молоду мало ли что входит в голову. Пойдет настоящая жизнь, все перемелет. Например, я сам наполнен был всяким сумасбродством. В доказательство, что я вру, мне приводили, как я воспитываю детей. Я ответил, что я матерьялист непрактический, в душе только. Вообще нападали на разврат мысли и поступков нигилистических. Но не говорили, каких поступков. Я сказал, что для меня все равно нигилистка и лицемерка — одно другому соответствует. Елена Константиновна стала было защищать, что у лицемерки есть хоть внешняя нравственность, т. е. привычки, правила, которые ее сохранят. Кетчер заметил: нет уж не защищайте, обе хуже. И, оказывается, лицемерие-то и нужно всем вместо нравственности. Говорили о религиозном чувстве, которое сохраняет человека. Но, когда я рассказал, что я всегда прихожу в умиление, и слезы на глазах навертываются, когда везут Иверскую, и толпа народа снимает шапки, и молится, какой хохот разразился, унять было нельзя. Вот, я говорю, нигилисты-то! О чем же, спрашивается, толкуем. Сами многое уже притворили в ничтожество, отбросили, а все еще ратуем против таких же нигилистов, только более последовательных, откровенных и прямых. Эта последовательность и откровенность и не нравятся нам. Нет, я говорю, все идет как следует, и нигилизм вещь не совсем дурная. Уж одно то [хорошо] {Вставка редактора.}, что он порасшатает некоторые авторитеты, а что люди гибнут, так каждая идея жрет людей, целые поколения гибнут и без этого ничто не возрождается в жизни. Кетчер говорит, какая тут идея. Он никак не способен выяснить себе общее начало какого-либо общественного движения, все нападает на частности, например, студенческие истории, которые всегда уродливы и с рассудочной стороны не выдержат критики. Общая идея — свобода, а этого-то и не видят мои противники. Их смущают формы, в каких она по необходимости является. Да эти формы зависят от характера и форм рабства, в котором живем. Главное, что — свобода отношений к мужчине и с мужчиною. Да по крайней мере открыто, а не лицемерно. При том такой нигилизм всегда был есть и будет.
Общество при Екатерине [формировалось] {Вставка редактора.} по журналам. Высшее общество даже и теперь. Кетчер говорит, ты язык чешешь, ибо сам не исполняешь в отношении детей. Я говорю, не все то, что говорим, есть непременно мои убеждения. Мы конверсацию ведем.
Безнравственно все то, что роняет человеческое достоинство, сказал я. Е. К. привела пример о Людовике XIV и Лавальер, что на глазах всего общества пожаловал ее титулом и именем за заслуги королю. Я говорю, что тогда не высоко понимали человеческое достоинство. Теперь этого не сделают не для общества, а для себя ради не сделают. Но дело в том, что человеческое достоинство, чистота и высота понятий о нем, определяется понятиями о нравственном достоинстве человека в известное время. Например, в теперешних понятиях достоинство человека как ценится? Он должен быть верен нравственным обычным определениям времени, например, муж должен быть верен жене или жена мужу — как они не верны, они теряют достоинство. Но сколько правды здесь? Ведь понятия о человеческом достоинстве меняются от времени, и следовательно, должны носить нечто неизменное существенное, что не подвержено переменам, ибо меняется в них одежда, наряд, а существо дела — что человек высокое существо, остается всегда. Но где его высота, какова она, в чем она?
18 марта был у Н. Щепкина. У него был контролер Акцизного управления Петр Петрович Синебатов, он же и художник. Личность интересная тем, что верует тепло, горячо и искренно. Он рассказывал события в своей жизни, в которых сила молитвы творила чудеса. Раз он был именинник. Было много гостей и остались на другой день. А у жены остался всего полтинник денег. Она, ложась спать, плакала. Он увидал, что она почти рыдает. Спросил о чем. Вот, говорит, чем завтра гостей отправить, всего полтинник. Он очень опечалился. Но сказал жене, что завтра непременно будут деньги, в уверенности, что Бог его не оставит. И стал молиться. Просил, чтобы Бог послал ему, вывел его из этого затруднения. Молился часа полтора. На утро ушел в департамент, совсем позабыв о деньгах. Там один из сослуживцев заказывает ему портрет и дает вперед на краски 10 р. Он, взявши, тогда только вспомнил, что жена ждет денег, и что он обещал, что они будут.
Его товарища Серебрякова посадили в крепость по истории Петрашевского. Его это опечалило. Раз, идя мимо крепости, он распечалился еще больше. Каково-то ему там? Ни отец его, ни мать не знают, некому о нем помолиться. Пришел домой, стал усердно и долго молиться. На другой день вдруг к нему является Серебряков освобожденный и пришедший к первому к нему.
В Полтаве ему было очень трудно по домашним делам. Он — в церковь и молится, слезы ручьями. Обратил всеобщее внимание. Крестьяне, бывшие тут, расступились, дали ему простор. Вслед затем приезжает в церковь крестьянская свадьба, и невеста, убранная цветами, становится с ним бок о бок, иначе негде было встать. Церковь была полна. Он взглянул и счел это добрым предзнаменованием, что вот де они начинают новую жизнь. И он после, действительно, начал новую жизнь, лучшую прежней. Все это он рассказывал с таким искренним одушевлением, что любо было слушать.
Свободное копирование
