В неведомый путь - 6

Колеса отбивали все новые километры. Над крышей завывала метель. Дорога, казалось, никогда не кончится. Но вот поезд замедлил ход. Неистово заскрежетали тормоза, и вскоре состав остановился. Неужели кончаются наши муки, прибыли на место? Мы попытались узнать что-либо у грозного старшины, но тот сердито выругался, мол, зекам не положено все знать, скажут, когда нужно будет! Но из разговора конвоиров дошло до нас, что стоим неподалеку от Вятки…

Может быть, это последняя станция, здесь и будет наш лагерь? Но кто-то из солдат успокоил нас: ишь, чего захотели! Да разве можно держать таких злодеев так близко к центру? Как бы не так! Нам уготовано местечко за тысячи километров отсюда, на самом краю света. Тут нас скоро выгрузят и какое-то время продержат на пересылке, в старинной деревянной тюрьме, построенной еще царицей Екатериной. Это тюряга известная своим ужасным режимом, строгими тюремщиками и особенно… клопами. Они подобны диким зверям…

Всю ночь мы стояли в глухом тупике, а на рассвете нас выгнали из вагонов и под усиленной охраной конвоиров и собак-волкодавов погнали на дальнюю окраину города, где за высоким старинным забором раскинулись приземистые постройки знаменитой тюрьмы.

Трещал мороз. Все вокруг было занесено снежными сугробами. Согнувшись в три погибели, сжавшись от невыносимого холода, мы шагали, утопая в снежные сугробы, к мрачным средневековым воротам тюрьмы. Казалось, вот они раскроются перед нами и примут в свои объятия, сможем согреться, поесть миску бурды, напиться воды. Но нас встретили наглухо закрытые ворота и мрачные часовые, торчавшие на деревянных вышках.

Казалось, что от стужи мы околеем. Стояла долго-долго, толпа измученных, изголодавшихся арестантов, полураздетых, больных, мечтавших попасть в те казематы, которые раскинулись там, за этими страшными воротами. Но они не раскрывались.

Но вот появились какие-то начальники в длинных овчинах, меховых шапках-ушанках. Они смотрели на нас с нескрываемым презрением. Переругивались, кляли нас, словно мы сами, по своей доброй воле пришли сюда в гости.

Тюремщики были явно недовольны нашему появлению. Суть недовольства состояла в том, что мы здесь оказались нежеланными. Какого черта, мол, пригнали такую ораву, когда и без них некуда девать старых узников. Все камеры забиты до отказа, а людей гонят и гонят сюда со всей страны, словно Вятская тюрьма одна и она к тому же резиновая. Правда, начали по соседству строить новую тюрьму, да стройматериалов высокое начальство не присылает — и строительство застопорилось. Начальники в длинных овчинах поругивались нецензурными словами, будто мы во всем виновны, а тем временем мы мерзли на морозе и изнывали от голода и жажды.

Долго мучились на пронизывающем северном ветру. Бездушные тюремщики не обращали на нас внимания, только огрызались, когда с разных сторон арестанты начали шуметь, ругаться, требовать, чтобы к нам вышло высокое начальство.

Наконец раскрылись ворота и после долгой и надоедливой переклички нас загнали в заснеженный двор тюрьмы, а оттуда в небольшой, холодный и грязный, полуосвещенный барак.

Надеялись как-то согреться, да где там! Деревянные стены и огромная железная печь, стоявшая посредине барака и занимавшая много места, были покрыты изморозью. И было тут не намного теплее, чем на улице. Поднялся страшный шум, галдеж — перемерзшие, изголодавшиеся в дороге узники стали захватывать, штурмовать места на холодных нарах, у холодной печи кое-как устраиваться.

Долго отдыхать никому не довелось. Началась проверка. И тут что-то не сходилось у тюремных грамотеев, и каждый раз все начиналось сначала.

Не успели довести до конца перекличку, как в темном коридоре началась новая возня. Приволокли на салазках огромный котел с бурдой и приказали выстроиться в очередь. Началась толчея, шум, гам. Однако не так просто было получить свою мыску с варевом. Оказалось, у поваров было слишком мало посуды, никто не рассчитывал, что придет такой большой этап. Пришлось долго торчать у дверей, ждать, пока протянут в «кормушку» миску и пайку мерзлого хлеба.

Зимний день прошел в суете и в очереди за скудной пищей. Снова перекличка, которая затянулась до самого отбоя. Уже люди падали с ног. Еле дождались темноты. Самые счастливые и проворные захватили места на нарах. Лежать можно было только на одном боку. Переворачивались на другой бок по команде. Менее счастливые устраивались на холодном полу, просто под нарами. Но холод не давал сомкнуть глаз. Люди дрожали от стужи. Зуб на зуб не попадал.

Узники были до того измучены страшной дорогой, что помаленьку стали засыпать. Все же в этом ужасном, грязном бараке чувствовали себя лучше, чем у ворот, на жгучем морозе, под порывистым северным ветром.

Мы даже обрадовались тому, что находимся под крышей. Но, казалось, больше нас обрадовались знаменитые тюремные клопы, которые тучами вылезли из своих щелей. Они сразу же приступили к работе. Их было тьма-тьмущая. Старые узники уже привыкли к ним, но нас, новичков, такая встреча просто потрясла. Все проснулись, и пошла ожесточенная борьба с этими проклятыми рыжими паразитами. Они ни спать, ни дышать, ни жить не давали.

Кто-то из остряков попытался даже шутить:

— Видать, это еще старорежимные клопы, с екатерининских времен.

— Чувствуют себя полноправными хозяевами.

— Они, гады, мне кажется, еще упражнялись на декабристах.

— Это точно! Теперь они решили проверить, какие мы, прибывшие с юга, на вкус…

— Шутки шутками, а я уже изодрал все тело… Нет спасения от них.

— Одуреть можно! Какое-то страшное наказание!

— Они чувствуют себя в этих щелях как у Бога за пазухой!

— Кончайте болтовню, дайте заснуть!

— Да, заснешь… Разве рыжие твари дадут спать?

— Сжечь бы этот проклятый барак вместе с ними!

— Надолго нам Вятка запомнится с ее клопами. Хоть бы нас повезли дальше. Может, там нет этих паразитов.

Как мы ни были измучены жуткой дорогой, но никак не смогли сомкнуть глаз — вели неустанную борьбу с наглыми клопами, которые никому не давали покоя до рассвета. Мечталось, чтобы скорее кончилась ночь и нас вывели на свежий воздух, но, как на зло, время тянулось бесконечно долго. До подъема оставалось еще время.

Мой сосед по нарам Гнат Савельевич, бывший профессор зоологии Казанского университета, то и дело широко открывал зеленоватые грустные глаза, тяжело вздыхал и, кивая головой, говорил:

— Вот так-то, голубчик… И это называется жизнь… Воистину: «Человек — это звучит гордо…» Особенно — в таких бараках!

Крепким, непробудным сном спал только старик с седой, окладистой бородой, питерский рабочий. Когда ребята спросили его, как ухитрился так крепко спать в окружении миллионов клопов, он с доброй усмешкой ответил:

— Что ж, это мои старые знакомые. Столько лет они меня знают! Сколько раз проходил через эту проклятую пересылку! Старое мясо им не нравится, они любят свежину…