После Музыки я настороженно присматривался к сокамерникам. Нельзя сразу раскрыть душу перед незнакомым и доверять ему. Не станешь же с первой минуты расспрашивать, кто он, откуда и чем заслужил честь попасть в такое славное заведение? Он может о тебе подумать черт знает что.
Поэтому знакомство должно начинаться не с ходу, а постепенно. Нужно найти с новым соседом общий язык, подождать, пока он первым раскроет перед тобой душу. Страшно быть в одиночке, среди четырех стен. Одичаешь. Вдвоем все же легче. Да и время идет быстрее, когда кто-то рядом с тобой.
Это оказался действительно очень опасный «политический преступник» — худощавый измученный пожилой человек, с рыжеватой бородой, невысокого роста, большими светлыми глазами. Ему не было еще пятидесяти лет, но выглядел он глубоким стариком. В длинной домотканой рубахе до колен с вышитым крестиком воротом, в истоптанных кожаных лаптях, словно взятых из музея. Родом он был из глухой полесской деревни, должно быть, даже никогда не покидавший родной уголок, впервые попавший в большой город.
Когда я переступил порог новой камеры, он вскочил с койки, долго изумленно всматривался в меня, не зная, что сказать.
Так и опустился молча на свою койку, не решаясь заговорить первым.
Он уставился неподвижным взглядом в выщербленный пол и мотал головой.
Очнулся он, когда в коридоре загремели ведра с бурдой. Поднялся проворно и, облизывая высохшие, потресканные губы, направился к двери, нетерпеливо дожидаясь, когда откроется «кормушка» и ему выдадут алюминиевую мисочку с варевом и пайку хлеба.
Он кивнул мне, чтобы не стеснялся и подошел ближе к двери, но я не спешил. Осточертел уже этот мерзкий запах тюремного харча, но что поделаешь? Увидит надзиратель, что не идешь за своей порцией, рассердится, захлопнет «кормушку» и махнет рукой. Мол, не хочешь жрать, брезгуешь, ну и подыхай!
Через несколько минут с грохотом раскрылась дверца «кормушки», надзиратель в белом колпаке и грязном фартуке просунул мисочки с похлебкой, бросил два куска хлеба и захлопнул дверцу. Делал он это с таким пренебрежением, словно оказывал нам большое одолжение.
Мы опустились на свои железные койки и принялись молча уминать свой бедный обед.
Мой сосед Лука Кузьмич ел с особым аппетитом. Когда я ему предложил свою порцию хлеба, он вовсе просиял. Видать, ему не хватало тюремного пайка, а из дому, видать, никаких передач не получал. Дома даже не знали, где он находится.
Поев и подобрав и бросив в рот крошки хлеба, он оживился и неторопливо заговорил, проникшись ко мне доверием.
Он стал мне рассказывать о своей глухой деревне, точнее, хуторе среди болот и озер, о хате, жинке и детишках. В особенности о шкодливой корове, будь она неладна. Это из-за нее он угодил сюда, в этот проклятый дом… Да, дома он в такую пору наловил бы жирных карасей и жинка, Маланка, наварила бы ему густую юшку, нажарила бы ему их целую сковороду, поставила бы на стол глечик кисляка, не то что хлебать эту чертову бурду, которая уже лезет из горла… Кормят здесь хуже свиней, совсем нет совести у этих начальников… Хата его, правда, далеченько отсюда, и жена еще ни разу не приезжала. Кажись, даже не знает, куда мужик девался и что с ним… А он, Лука Кузьмич, страдает здесь уже скоро полгода, и нет его мучениям ни конца ни края. Видать, так и подохнет тут, не зная, за какие грехи…
Да и кому будешь жаловаться?
Жаль, что Маланка не доберется сюда. Она баба битая, показала бы этим гадам, где раки зимуют. Не постеснялась бы! А как она, несчастная, доберется сюда, когда в жизни из хутора не выезжала. И надо же билет купить на поезд? А за что? Когда в колхозе второй год гроша не выдавали. Полкилограмма на трудодень — и живи как знаешь. Вот и билет покупай на поезд. Правда, у людей бы могла одолжить. Раз беда в доме, то люди подсобили бы. Но на руках пятеро детей мал мала меньше. А самому малому еще года нет. Да и коровенку не бросишь. Маланка долго не могла родить. Уже отчаялась было. Как же хозяйство и без детишек? Ходила к фельдшерам, интересовалась, а они разводят руками. Говорят, Божья кара, и все! Куда ни ходила, чего только ни делала, хоть сдохни, детей нет и нет! А тут кто-то из соседок посоветовал сходить в соседнюю деревню, бабка-знахарка там живет, травами лечит все хвори. Подалась туда Маланка. Та бабка что-то нашептала ей на ухо, острые травы какие-то дала, и пошли детки один за другим. Уж соседки смеялись — перестаралась бабка. Обсадили детки мою жинку так, что не может она хату бросать. Да и коровенку не оставишь на произвол, как-никак живое существо. Правда, коровенка — одни кожа да кости и молока дает что кот наплакал, что с гуся вода, но все равно не оставит жинка животное и детишек на чужих людей. Ну, а если доберется сюда, как она будет разговаривать с начальством? Безграмотная баба, а они, начальники, грамотные, сукины сыны. Они все тут ходят надутые, как индюки, ходят и на людей не смотрят…
Свободное копирование
