Как только меня схватили на улице и бросили в тюремную камеру, я понял, что дело здесь не только в моей персоне. Чудовищные репрессии, аресты наших писателей, ученых, разгром антифашистского комитета, всех культурных учреждений — это все грозный сигнал для целого народа. Это какая-то страшная очередная затея по воле и указке «мудрого отца и учителя». Какое-то дикое безумие. Занесен — уже в который раз! — кровавый топор над головой целого народа. Бред зарвавшегося диктатора, возомнившего себя бессмертным, непогрешимым, вечным. Он решил опозорить мой народ перед всем миром, оклеветать, обвинить во всех смертных грехах, начисто позабыв уроки истории.
Многострадальный народ, который живет на этой земле свыше тысячи лет, столетиями здесь живет, трудится, созидает вместе со всеми народами. Кто-то позабыл даже недавнюю историю — Отечественную войну, когда все народы поднялись на защиту своего отечества. Мой народ не стоял в стороне. Он отправил на фронт своих лучших сыновей и дочерей. Плечо к плечу с воинами других национальностей сражались с коварным врагом свыше полумиллиона евреев. Около трехсот тысяч сложили свои головы на полях сражений, десятки тысяч вернулись инвалидами…
Кто станет отрицать это?
И вот нашлись мракобесы, которые решили сфабриковать чудовищное «дело», обвиняя мой народ в антипатриотизме, шпионаже в пользу мирового империализма, проводят массовые аресты, дикие репрессии, пытаются приписать людям преступления, которых они никогда не совершали.
Эти мысли меня ни на минуту не оставляют, не дают дышать, думать, жить.
Как противно, тесно, мерзко в затхлой, мрачной камере-каморке! Сколько человеческих судеб прошло в этой живой могиле! Шесть шагов до влажной стены и шесть обратно, к железной двери. Совершенно нечем дышать. Воздух густо настоян на запахах известки, карболки, пота и «параши», стоящей в углу. Под самым почерневшим потолком — маленькое тюремное окошечко с ржавой решеткой, сквозь которую виднелась крохотная полоска неба.
Тысячи раз в день приходилось мерить эти двенадцать шагов — шесть шагов к мокрой стене и шесть обратно, к железной двери, где каждую минуту открывался «глазок», в нем появлялось недремлющее око надзирателя, и ко мне доносился его грозный окрик, чтобы не садился на койке, а ходил, не дремал. До десяти часов, до отбоя не положено дремать. Ходить, чтобы ноги не приросли к полу…
Голова наливается свинцом, все тяжелеет, чувствую страшную усталость. Опускаюсь на жесткую койку, прикрываю глаза, стараясь вздремнуть хоть на несколько мгновений. Какое счастье, если б мой зловещий страж разрешил так посидеть хотя бы пару минут. Какое было бы блаженство! Всего несколько минут, и, кажется, вернулись бы силы. Но я тут же услышал, как загрохотала в дверях «кормушка», раскрылась. Я увидел перекошенное злобой лицо, до меня донесся хриплый шепот:
— Ану-ка, контра, встать! Думаешь, пришел к теще в гости? Встать немедленно, харя противная! Я тебе покажу, как спать днем, до отбоя. Может, тебе в карцер захотелось, так я могу устроить!
Я подскочил с места и, встретившись со звериным взглядом моего повелителя, снова зашагал, опустив голову.
Меня разобрала злость, и я сказал в ответ:
— Я пока еще с вами не на «ты». Прошу это запомнить.
От неожиданности он на мгновение умолк, видать, не ожидал с моей стороны такой реакции, и он едко усмехнулся:
— Ты посмотри на него! Контра мерзкая, еще разговариваешь! Да по тебе уже давно петля плачет… Гнилая антеллигенция. Ишь ты, требует вежливого обращения… Погоди, погоди, наши робяты вообще отучат тебя рот открыть. Навсегда проглотишь язык…
И надзиратель злобно захлопнул «кормушку».
У меня даже чуть легче стало на душе оттого, что бросил ему в лицо эти слова, но я понимал: это обойдется мне очень дорого. И все же я был доволен, что одержал первую, пусть и небольшую победу над тираном. Пусть знает!
Он больше не осмеливался обращаться ко мне на «ты».
Заложив руки за спину, я не торопясь продолжал измерять шагами камеру. К мокрой стене шел с закрытыми глазами, обратно, к дверям, открывал их, чтобы не дразнить мракобеса.
— Ты опять за свое, звеняюсь, вы опять за свое? — То и дело открывал надзиратель «кормушку», но теперь вместо озлобленного лица охранника я видел его грозный кулак.
Свободное копирование
