Встречи с делегациями, несомненно, способствовали воспитанию дипломатического состава, но далеко не в том направлении, какого желал посол. Порцию такого воспитательного воздействия пришлось получить и мне. В качестве воспитателей выступили упомянутые уже выше Корионов и Шапошников.
Как-то меня к себе вызвал резидент и сообщил, что от посла поступила просьба проводить работников ЦК в аэропорт Каструп.
— Они уже завершили свою работу, — хмыкнул он иронично, как бы ставя под сомнение правомерность употребления термина «работа», — и возвращаются назад в Москву. Свяжись с ними и договорись, когда им надо выезжать из посольства. Только будь осторожен: мужики они крутые, своенравные. Постарайся, чтобы в наш адрес не было нареканий. Хоккей?
— Понятно. Как бы чего не вышло… То-то посол не отрядил своих на проводы.
— Ладно-ладно. Приказы не обсуждают.
Делегаты со Старой площади слишком хорошо были известны всем сотрудникам посольства, но не благодаря своему выдающемуся вкладу в международное коммунистическое движение, а своему пристрастию к горячительным напиткам. Останавливались они всегда в гостевой комнате посольства и до конца своего пребывания за ворота советской территории не выходили. Очевидно, чистота их партийных взглядов не позволяла ступать на грязную почву идеологических противников.
Спали и дневали они в небольшой комнате и оставляли ее по самой крайней нужде, например, когда в посольство приходили их партнеры из ЦК КПД. По возвращении со встречи они писали пространные простыни-телеграммы, передавали их послу через секретаря и принимались за новые опусы, призванные привести к коммунистическому перевороту в датском королевстве. Но революция в Дании задерживалась, а значит, у Шапошникова и Корионова оставалась возможность еще многажды посещать эту благословенную страну.
— И откуда только они черпают свою информацию? — удивлялись их плодовитости дипломаты.
— Как откуда? — отвечал заведующий референтурой Иван Сергеевич Ануров. — Все оттуда же… со дна граненого стакана. — Ивану Сергеевичу дважды «посчастливилось» уезжать из страны пребывания в связи с разрывом дипломатических отношений: в июне 1941 года — из Германии, а в июне 1967 года — из Израиля. Он многое пережил и многое повидал, а потому все, что он говорил, воспринималось как сущая правда.
И в самом деле, этот слаженный партийно-пропагандистский тандем не имел себе равных в опоражнивании коньячных бутылок. К концу «рабочего» дня посланцы Москвы так «урабатывали» себя, что с трудом ворочали языками и укладывались спать не раздеваясь.
— Неужели им не интересно выйти в город, посмотреть на людей, обстановку? — спрашивали новички, впервые услышав рассказ о Корионове и Шапошникове.
— Чудак ты, Василий. Им это не нужно. Они не за этим приехали сюда. Они ездят сюда, чтобы хорошенько напиться, как ездят в Ялту некоторые мужички погулять с бабцами, — объяснял Ануров. Иван Сергеевич был с комсомольских лет знаком с секретарем Верховного Совета Михаилом Порфирьевичем Георгадзе и мог судить о нравах в партийных верхах со знанием дела.
— А чего же наш посол терпит их безобразия и не «капнет» на них в Москву?
— Писал, милок, «капал» не единожды. Да что толку-то? У них своя игра.
Рассказывали, что подгулявшие номенклатурные работники били у себя в гостевой посуду и выбрасывали через окно пустые бутылки из-под «армянского» (благо, окно выходило во двор, а не на тротуар, по которому ходили датчане), приставали к жене повара, приносящей им еду, и пели песню «По Дону гуляет казак молодой».
Посол действительно неоднократно «сигнализировал» в Москву о недостойном поведении партийного журналиста и чиновника, пытался «сбагрить» их на руки Кнуду Есперсену, но все оставалось по-старому. Парочка не желала останавливаться в гостиницах, ссылаясь на обладание партийными и государственными секретами, из-за которых коварный враг может устроить им провокацию. И тут визитеры были правы: их поведение было настолько вызывающим, что они сами напрашивались на провокацию. В посольстве же они были в безопасности.
Свободное копирование
