На сенокосе я подружился со старым большевиком Садовским. Я полюбил его за какую-то внутреннюю порядочность, фанатическую солидарность в тюремном быту и ум, острый, как бритва, - прощая ему даже то, что охотнее всего он пользовался своим умом, когда речь шла о пресловутом делении волоса на четыре части. Дело в том, что Садовский остался коммунистом или, точнее, человеком, который уже слишком стар для того, чтобы отступать, а поэтому сохраняет слепую верность своим прежним убеждениям, боясь, что иначе с ним произойдет то же самое, что с вечным юношей из сказки, который нарушил волшебные заклятья и тут же распался в груду ветхих костей. «Если б я перестал в это верить, - говорил он мне не раз, - мне незачем стало бы жить». «Это» на практике означало глубокую привязанность к традициям «старой гвардии» - главным образом, Ленина и Дзержинского - и вспышку ненависти в глазах, как только речь заходила о Сталине. Ленин, по рассказам Садовского, часто перед смертью предостерегающе говорил своим старым товарищам, что «этот хитрый грузин, который любит пересоленный и переперченный бараний шашлык, наверняка пересолит и переперчит Революцию» (Это выражение, весьма популярное в России среди старых большевиков, приводит также (цитируя «Мою жизнь» Троцкого) Исаак Дойчер в своей книге о Сталине). Из его скупых упоминаний о своей личной жизни я знал только, что у него взрослый сын во Владивостоке, о котором он ничего не знает с момента ареста, т.е. с 1937 года, а, когда я спрашивал его о жене, его лицо болезненно перекашивалось, и он зажмуривал глаза. Полагаю, что перед арестом Садовский действительно занимал довольно высокое место в партийной иерархии, поскольку однажды он рассказал мне о фальсификации статистики в России, которая в 1930 году привела к полному исчезновению нескольких народностей (в том числе поляков), а в другой раз оживленно и подробно рассказывал, как в период одышки историков, не поспевавших за переменами официальной историософской ориентации, он целую ночь проболтал с Емельяном о том, каков будет курс советского исторического ревизионизма в ближайшем будущем. На вопрос, о каком Емельяне идет речь, он ответил просто и слегка удивленно: о Ярославском - главе Союза безбожников в России. Садовский был одержим бесом логики - все, что поддавалось логическому объяснению, было для него, тем самым, справедливо и достойно. Не раз, бывало, в ослеплении и каком-то безумном трансе он доходил до того, что его рассуждения шаг за шагом приближались к чисткам, жертвой которых он пал, как к логическому следствию некоторых неопровержимых диалектических посылок Октябрьской революции. Нечаянно вспугнутый самым заурядным личным аргументом, он пробуждался, словно лунатик, идущий над пропастью, и, мягко улыбаясь, пожимал плечами. Так, наверно, улыбался Гегель, когда на замечание, что его теории не сходятся с фактами, спокойно ответствовал: «Тем хуже для фактов». Но у Садовского в запасе всегда еще оставался его излюбленный «японский анекдот». В этом анекдоте говорилось, что императорский указ, требующий, чтобы японцы снимали шляпы перед чиновниками, во второй инстанции снабдили примечанием: «запретить ношение шляп и заменить их шапками», в третьей - «запретить все головные уборы», а в последней - «отрубить всем головы, чтобы не на чем было носить как шляпы, так и шапки». Сходным образом католики говорят о догмате непогрешимости Папы в делах веры и объясняют человеческие прегрешения слабых служителей Церкви в мирских делах. Надо видеть старых большевиков в советских лагерях, чтобы убедиться: коммунизм - это религия.
Свободное копирование
