Наконец мы прибыли в столицу огромной Якутии: это был жалкий городишко, меньше и беднее самого захолустного города любой из нашей губерний. Если бы не великолепная Лена, которая разлилась под Якутском в ширину на пятнадцать верст, можно было бы впасть в уныние, глядя на эти почерневшие хибарки, на грязные лавчонки, на немощеные улицы с ямами и оврагами, с перекинутыми через них ветхими мостиками. Каменных домов в городе, кажется, было не более пяти-семи. В одном из них жил губернатор. И администраторов сюда посылали, как в почетную ссылку. Немного находилось охотников сюда ехать, несмотря на двойные оклады.
Пристань для баржей в трех верстах от города. Сюда и мы причалили. Старший советник областного правления с удивлением узрел, что мы выносим торжественно на берег наше красное знамя. Это его очень разгневало, и у него по этому поводу произошел с т. Ховриным запальчивый спор.
{53} — Я думал, что красного цвета боятся быки, — сказал т. Ховрин сердито, — а его, оказывается, недолюбливают и советники областного правления.
— Стреляйте в них! — заявил советник, обращаясь к офицеру. Но наш приятель офицер уклонился от этой обязанности, ссылаясь на то, что местная полиция уже приняла от него партию — под расписку.
Нас встречали на пристани старики-политические — шлиссельбуржец Мартынов[i], Ионов[ii], Пекарский[iii], социал-демократ Теслер[iv] и др. Они вмешались в наш спор с советником, и дело как-то уладилось. Ховрин так и не расстался со знаменем, которое в Верхоленске передал ему Дзержинский. В то время во всей необъятной многомиллионной России это был единственный знак вольности, открыто маячивший на страх врагам, и если бы кто-нибудь сказал нам, что это самое знамя лет через пятнадцать заалеет повсюду и его будут носить школьники, пожалуй, мы бы тогда нелегко в это поверили.
В Якутске, в доме Афанасьева, была приготовлена для нас стариками трапеза. Много было яств и — увы! — немало водки. Первый тост был по обычаю за Веру Николаевну[v]. Все пили, стоя, с набожными и благоговейными лицами.
Поздно ночью разошлись мы по квартирам. Было глухо и темно. Ни одного фонаря. Нас преследовали стаи собак, и мы шли впотьмах, отбиваясь от одичавших псов палками.
[i] Мартынов Николай Федулович (др. имя Калинник; ок. 1860 – 1903) — старейший участник революционного движения. Военным судом в 1883 г. приговорен к 12 годам каторжных работ, которые были заменены заключением в Шлиссельбургской крепости. В 1896 г. отправлен в ссылку в Вилюйск.
[ii] Ионов Всеволод Михайлович (1851 – 1922) — этнограф, историк, редактор газет «Якутский край», «Якутская жизнь».
[iii] {672} Пекарский Эдуард Карлович (1858 – 1934) — языковед, этнограф, фольклорист, историк, составитель фундаментального словаря якутского языка; автор работ по этнографии якутов и эвенков.
[iv] Тестер Лев Всеволодович (1871 – ?) — социал-демократ, был близок к группе «Освобождение труда». В поэме «Весенний лед» Чулков перечислил встреченных им в Якутске ссыльных: «А жили здесь по воле царской // Борцы прославленных дружин // — Ионов, Теслер, Шебалин, // Мартынов, Эдуард Пекарский… // Мятежников сибирских рать // Не так легко перечислять».
[v] Фигнер Вера Николаевна (1852 – 1942) — видный деятель российского революционного движения, член исполкома «Народной воли», 20 лет провела в Шлиссельбургской крепости. После 1917 г. отошла от политической деятельности.
Свободное копирование
