В землянке на передовой
Ночь была теплая и какая-то влажная, душная. Ветра не было. Низко висевшие тучи грозились дождем. Молодая трава уже путалась под ногами, но еще не шелестела, как летом. Хвойный аромат в лесу смешивался с болотной прелью близлежащего озера. Идти было тяжело, мы приближались к передовой. Требовались исключительная осторожность и внимательность, так как линии обороны воюющих сторон находились здесь очень близко, более того — в одном лесу! И эхо разносило малейший шорох или звук равно в обе стороны. А нас шло четверо, и лес был старый, и двигались мы в темноте, почти ощупью...
Была глубокая ночь, на передовой стояла мертвая тишина. Но эта тишина была обманчивой и затаенной, чреватой угрозой. Никто не спал. Обе стороны молчали, но стрельба могла возникнуть в любую минуту, к тому же в такую пору чаще всего действовала разведка. По всему по этому шли мы полусогнувшись, вслушиваясь в окружающие шорохи, напряженные, готовые в любой момент обнять землю, кажется, еще в миг зарождения самого выстрела. Шли молча, редкой цепью, угадывая во тьме силуэты друг друга. Мы поднимались на небольшой холмик, когда один из идущих впереди споткнулся и, покатившись, упал куда-то вниз.
— Тьфу, будь ты проклято! — громким шепотом выругался полковник где-то внизу. — Сколько раз здесь хожу и почти каждый раз падаю в эту проклятую яму.
Поняв, что впереди яма, я стал осторожно спускаться, ухватившись за впереди идущего автоматчика.
— Ну, теперь уже близко, — опять услышал голос полковника.
На дне ямы под ногами постукивали камни, шуршала щебенка и пересыпался песок. Похоже, мы теперь двигались по дну каменистого карьера. Прошли еще немного карьером и оказались в довольно просторной землянке, стены ее были выложены из камня, потолок бревенчатый и, видимо, не в один накат. Горело несколько коптилок. Землянка была набита людьми, сидели, лежали на песчаном полу, и все, как один, курили. Воздух был спертым и тяжелым. Полковник, войдя в землянку, покрутил носом, сказал сокрушенно:
— Опять курите в землянке. Зимой говорили, на улице холодно, а теперь почему? Курите — где едите и отдыхаете!
Солдаты повскакивали, приняв положение смирно, некоторые прятали курево в рукава, другие мяли и незаметно бросали под ноги. Старший лейтенант, сидевший в переднем углу, скомандовал:
— Смирно! — Браво выскочил к командиру и доложил: — Товарищ полковник, на вверенном мне участке обороны никаких происшествий не случилось!
— Ну, а как ведет себя огневая точка противника? — спросил полковник.
— После того как ее накрыла наша артиллерия, — доложил старший лейтенант, — с неделю молчала, а сейчас снова ожила.
— Ну вот, а докладываешь, что никаких происшествий не случилось! Значит, новое появление огневой точки противника — это для тебя не происшествие?
— Виноват, товарищ полковник!
— А как связь с правым и левым соседями?
— Нормальная, — ответил старший лейтенант.
Заметив, что солдаты все еще стоят, полковник махнул рукой вниз:
— Да вы садитесь, чего стоите? — Указал на меня, отрекомендовал: — Инспектор. Из нашего корпуса.
Я поздоровался со старшим лейтенантом и солдатами.
Закончив разговор со старшим лейтенантом, полковник подошел к солдатам, запросто сел между ними, и у них пошел оживленный разговор, сдобренный острыми шутками и прибаутками комдива, от которых солдаты хором покатывались со смеху.
Я тем временем завел беседу со старшим лейтенантом. Прежде всего поинтересовался, есть ли в его роте партийная организация.
— Есть, — ответил старший лейтенант.
— А кто парторг роты?
— Парторгом у нас комвзвода лейтенант Кирилов. — И поспешно добавил: — Он только что ушел на огневые точки.
Мне очень хотелось посмотреть и послушать парторга непосредственно на огневых позициях, посмотреть его работу с людьми в действии, так сказать, у станка.
Взяв связного, я объяснил полковнику, что должен поговорить с парторгом, а он сейчас на огневых позициях, и попросил комдива подождать моего возвращения. Он смерил меня подозрительным взглядом и скороговоркой, как бы между прочим, проронил:
— Ну-ну, давай, давай, майор!
Свободное копирование
