Хотя противник не проявлял тенденции к новому решительному нападению, иногда он вынуждал нас серьезно волноваться за судьбу плацдарма. Подполковник Горшунов, ставший теперь командиром полка на плацдарме, то и дело запрашивал у нас срочной помощи. В один из таких моментов штаб группы решил перевести запрос штабу армии и, чтобы придать просьбе солидность и убедительность, на телеграмме учинили две подписи: командира группы войск и комиссара группы войск. Но если командир группы был назначен официально приказом, то комиссара никто не назначал ни официально, ни фактически. Несмотря на это штабные работники все же поставили эту подпись и напротив нее напечатали почему-то мою фамилию. Когда мне принесли телеграмму, я возмутился и отказался поставить свою подпись.
Однако штабисты, да и сам генерал, принялись уговаривать меня, утверждая, что в этом нет ничего плохого, что главное — поскорее получить просимую помощь, что переделывать телеграмму уже некогда, а промедление может вызвать излишние и неоправданные жертвы и тому подобные доводы.
Взвесив все эти доводы и особенно тот, который касался жертв, что мне самому было слишком хорошо известно, и не углядев в этой подписи той вредоносной «бациллы», которая впоследствии привела к неожиданным и нежелательным последствиям, я в конце концов согласился и подписал телеграмму.
Не так расценили мою подпись в штабе армии. Там поднялся настоящий переполох.
— Какой-то комиссар?! Откуда он у вас появился?! Кто назначал?! — кричали во все трубки.
Член Военсовета армии Бодров давал взбучку по телефону комиссару дивизии Шаманину. Начальник штаба армии кричал на генерала Замировского. Начальник оперотдела штаба армии кричал на своего подчиненного в нашей опергруппе, и, кажется, один начальник политотдела армии не принимал участия в этой экзекуции. Создавалось впечатление, что случилось нечто невероятное и куда более страшное, чем нападение врага.
Увидев меня, начальник оперативного отдела засмеялся:
— Ну, брат, ты и наделал делов со своею подписью.
— А при чем тут я? Ведь это вы ее придумали! — ответил я.
— Да ты не огорчайся, весь этот шум единого слова не стоит. Просто у какого-то армейского штабиста проявился особый, чиновничий, зуд. — И, помолчав, добавил: — Да, все-таки какая высокая оперативность! А когда атаковали ваш плацдарм, мы сумели добиться существенной помощи только через неделю, когда генерал охрип от круглосуточных просьб и убеждений.
— А как же с помощью, которую мы просили? — спросил я.
— Какая там помощь?! Ты же видишь, все заняты твоей подписью!
— А вы все уговаривали: «ничего нет плохого»... Может, если б не подключили меня, помощь уже бы пришла, — сказал я.
— Как бы не так! — возразил начальник оперотдела. — Вы думаете, нам просто понравилась ваша фамилия?
Шумиха, вертевшаяся вокруг моей подписи, почему-то непосредственно меня не задевала — на меня никто не кричал, меня никто и ни в чем не упрекал, никто ни о чем не спрашивал, даже не беседовал со мной на злободневную тему. А ведь самозванцы, если они преследовали корыстные цели, угрожали интересам народа, возбуждали, как правило, не только бурную реакцию общественного мнения, но и жестоко преследовались по закону. По всей вероятности, между мной и настоящими самозванцами все-таки была какая-то разница. Но в таком случае, для чего же понадобился весь этот шум? С какой целью он был поднят?
Наконец телефонист и меня позвал к трубке, и я услышал голос комиссара дивизии — не поздоровавшись, он закричал:
— Ты что там наделал?! В какие такие там комиссары затесался?! Сколько шума поднял!
— А вы не скажете, товарищ комиссар, кому и для чего понадобился этот шум? Мы ведь просили срочной помощи для Горшунова, на него враг наседает, — спокойно спросил я.
— Ах, так, ты еще и оправдываешься?! Ну так вот, что я тебе сообщаю! Член Военсовета армии собственноручно перекрестил твой наградной лист и лишил тебя ордена!
— Откровенно говоря, мне жалко этот ордена потому, что он принадлежит мне по праву, об этом вы и сами хорошо знаете. Но если у члена Военсовета поднялась рука, чтобы «перекрестить» мой наградной лист, то, наверно, этот член Военсовета — сам очень смелый и мужественный человек. Передайте ему от лица службы горячую благодарность! — ответил я комиссару.
— Да как ты смеешь говорить такие дерзости?! — вскрикнул комиссар.
На этом вся шумиха и закончилась. А была ли все-таки получена помощь, мне узнать не посчастливилось, потому что вскоре я оттуда уехал.
Свободное копирование
