Под Варшавой
Мы прибыли уже поздно и сразу же остановились в районе предместья «Воля», где нам указали высланные вперед квартирьеры. Распорядившись оцепить наше расположение цепью парных часовых и строго запретив людям отлучаться, я поскакал через мост в Варшаву в штаб Главнокомандующего, который находился в Лазенках.
Штаб занимал громадный зал, в котором за множеством письменных столов стучали на машинках и переговаривались между собой несколько десятков штабных. Мне указали стол в оперативном отделении, где сейчас же изготовили и подали мне подписанный приказ: не задерживаясь в Варшаве, немедленно явиться в штаб фронта. В эту минуту подошел только что приехавший с фронта подполковник в форме генерального штаба.
— Ну, как у вас там, все благополучно? Нет прорыва? — я не услышал ответа, но понял, что на фронте держались на честном слове, то и дело ликвидируя немецкие попытки прорваться. О наступлении не было и речи. Не теряя времени, я поскакал обратно. На биваке меня ожидал сюрприз.
— Так что, ваше высокоблагородие, все благополучно, — говорил Кулаков, только извольте видеть, — глаза его заблестели веселым юмором, — мы-то от них отгородились парными часовыми, а оне-то туто, в самой середке, по одной в каждой комнате.
Оказывается, мы попали в лупанарий.
— Так что же теперь делать?
— Не беда. Я их всех посунул вон в тот домишко, поодаль, и к воротам часового приставил. А помещение все вымыли и вычистили.
Вот она Воля, которую штурмовал мой дед. Вот она Прага, которую брал Суворов… Мы прошли мост на Висле и потянулись по всем главным улицам, а потом свернули к выходу на прямое шоссе, еще со времен Екатерины обсаженное раскидистыми деревьями, в направлении на Блоне, оставляя позади грязные жидовские кварталы с извилистыми переулками и покосившимися домами, которых, наверное, не ремонтировали, не чистили со времен «Круля Саса», курфюрста Августа Саксонского, который женился на еврейке и наводнил Польшу вывезенными из Германии евреями.
Из штаба Фронта нас двинули в штаб Армии, где мы расположились на квартирах в огромном фольварке[1], в стороне от шоссе. Хозяин встретил нас с распростертыми объятиями, отпустил фуража, сколько в душу влезет, угостил прекрасным обедом офицеров и накормил до отвала солдат. И много дней спустя, уже стоя на позиции, мы посылали к нему за овсом и сеном.
Названия его фольварка я не помню, ни имени владельца, так как оно сразу же заменилось другим, навсегда врезавшимся в память всех нас до последнего солдата именем «Доброго пана», при упоминании которого даже лошади ржали от радости и благодарности.
— Для вас ничего не пожалею, — говорил он, отпуская припасы, — пусть достается вам, а не проклятым германам. А вы нам дайте крулем вашего Великого Князя Николая, и заживем по-старому.
Вообще по всему шоссе поляки встречали и провожали нас с благословениями. Особенно отличился один придорожный помещик. Стоя на дороге против своего фольварка, он обнимал офицеров, приговаривая: «Ступайте, ступайте бить проклятого германа. Мы все теперь с вами… Ну, когда кончится война, будут и у нас свои счеты, а пока…»
— Это все они так думают, — ворчал доктор Бронн, — я-то их знаю, у меня здесь, в Варшаве, родня… Только не все говорят это так откровенно.
Свободное копирование
