Кавказ издавна привлекал мое воображение. Когда, больной и замученный постоянными треволнениями в моих отношениях с Басковым — я вынужден был искать спасения в перемене обстановки, я нашел его на Кавказе.
С тех пор Кавказ стал мне второй Родиной. Когда, подъезжая к Минеральным водам, на горизонте замечаешь едва заметные очертания горных вершин и перевалов, легких, как вечерние облака, прозрачных, как мираж, душу охватывает чувство глубокое и загадочное, которому и сейчас я не могу найти объяснения.
Меня не страшили его заоблачные перевалы — с больным сердцем я пересек их семь раз… Меня не пугали его дикие тропинки, висевшие над бездной, ни засады абреков, ни ледяной ветер, ни снежные бури, настигавшие нас в горах, ни величественные грозы, бившие камни вокруг меня и охватывавшие весь открывшийся с них горизонт.
Мою душу очаровывали эти ночи в лунном сиянии, и скалы, и снега, и ледники казались волшебным краем, куда уносилось мое воображение под неумолчный рокот тысячи ручьев и водопадов, сливавшийся в какую-то дикую мелодию. Играла ли тут роль наследственность — капля гурийской крови, полученной от матери моего отца, Софии Захаровны Кадьян[1], предки которой под турецким владычеством были наследственными ханами Гурии, — и хевсуры при первом знакомстве качали головами, повторяя: «Картвели, картвели — он наш по крови». А черкесские старики, видя меня впоследствии в черкеске и папахе, уверяли, что я воскрешаю в их памяти живые образы убыхских[2] князей черноморского побережья, целиком ушедших в Турцию…
— Ваше высочество! Раз приходится оставить родной дивизион, разрешите просить вас заменить его название «гвардейский» именем, которым я могу не менее гордиться: «кавказский».
— Выбирайте любую батарею любого дивизиона, какая будет только свободна. Скажите это от меня Романовскому.
И вот на моих погонах уже блестят литеры: 1.К.С.А.Д.[3] Но в час разлуки с милым Петербургом, с близким сердцу Севером, с родными, дорогими лицами, которые окружали меня с детства, увозя с собою оторванную от всего, что любила, мою преданную и доверчивую жену, готовую на все неизвестное ради меня, невольно сжималось сердце и хотелось отдалить роковую минуту отъезда…
И все-таки она настала.
Все родные сидят за столом. Папочка рядом с моей Алей, мы посередине, неразлучные, как всегда: несмотря на этикет, мы всегда ютились друг к другу, вызывая улыбки окружающих, иногда — шутливые замечания нашего милого хозяина, дорогого моего Мишуши.
— Тусенька, — обращается он к жене, — ты бы поставила что-нибудь между Зайками, ну хотя бы букет или какой-нибудь большой графин. А то, видишь, Ванечка мешает Шурочке кушать суп.
— Чудо Алька, — спрашивает племянница, — вам еще не успел надоесть дядя Ваня?
Алечка бросает на меня один из тех взглядов, про которые говорили наши солдаты: «Как взглянет, то рублем подарит».
— Мой Заинька все время ютится ко мне… а к кому же другому?.. Ведь теперь нас только двое. Ему грустно расставаться со своими.
— А вам?
— Я ведь так привыкла ко всем его родным. Но с Заинькой мне не будет так жутко. Вдвоем с ним мы не скучали ни минуты. Вчера он прочел мне свое прощальное стихотворение. Хотите послушать?
… Громко засвистали птицы,
Зазвенело все вокруг,
Соловьи, щеглы, синицы.
Собираются на юг…
За деревней, у дороги,
Что-то много журавлей,
Важно выпрямляя ноги,
Маршируют средь полей.
Вдруг поднялись, закричали
И помчались к облакам…
Вон мелькнули и пропали —
Милый друг, пора и нам!
В добрый час!
Друзья, прощайте!
Мы собрались в дальний путь.
Лихом нас не поминайте,
Пожелайте что-нибудь.
Будет время — воротится
Лучезарная весна
И пернатых вереницы
Приведет сюда она.
Закричат под небесами
Журавли, как в этот час…
Нас тогда не будет с вами —
Вспоминайте же о нас…
— Ну, а теперь присядем перед дорогой, — говорит пала. В добрый час, счастливого пути! На его глазах блестят слезы…
Свободное копирование
