Канцелярская работа была совершенно не утомительна. Я приходил на службу к девяти, уходил в три и еще уделял 20 минут на завтрак. Я познакомился с состоянием нашего вооружения до японской войны, с ходом перевооружения, с отчетами военных агентов и резолюциями министров, но ответственности я не нес никакой. Бывал с поручениями в других министерствах и вошел в курс государственной машины со всеми ее недостатками. Но лично меня это не затрагивало, не ставило в постоянный конфликт с начальством или товарищами.
В три часа дня я ехал домой, как школьник, вырвавшийся на свободу, к моей милой, которая уже ждала меняй уютной гостиной зеленого бархата, с беленьким фоксиком на коленях, всегда с каким-нибудь сюрпризом.
— От Богуславских приглашение на «Снегурочку». Сегодня в Мариинском театре они сняли ложу и приглашают нас и своих племянников, Балюков.
Николай Аристархович Богуславский был заслуженный профессор во всех высших технических заведениях. Жена его очень любила меня с детства. Балюк был мой товарищ по скамейке. Он женился на очень милой, красивой барышне, бросил службу и достал себе место в Институте путей сообщения. Его маленькая дочка была идеалом дяди. А нас стали все время приглашать к старикам, которые жили в своем роскошном доме на Каменноостровском, или к Балюкам, где собирались их друзья.
Я никогда не бывал в балете. Даже в балетных интермеццо я не смотрел на сцену, так как отлично понимал, куда все это гнет. Но теперь, рядом с моей «Снегурочкой», ничто уже не могло меня смутить. И вот мы сидим все вместе, рядом с литерной ложей, молодые дамы спереди, старики за ними, а мы с Балюком позади, в глубине. Впереди нашей ложи, в переднем ряду, — три александрийских гусара. Они стоят, пока поднимут занавес, и один из них все время поглядывает в нашу ложу.
В антракте дамы выходят в фойе. Исчезают и гусары. Все являются как раз к поднятию занавеса. Во втором антракте — та же картина. Дамы появляются уже в темноту.
— Зайка, Зайка, — шепчет Аля. — Обрати внимание на этих троих в первом ряду, — ее голос дрожит от волнения, щеки пылают.
— Да, у этого — посередине — удивительно знакомое лицо. Он странно напоминает портрет твоего первого жениха, Гуго Бере.
— Правда. Но это невозможно. Я ему отказала. Он уехал на войну, там был убит… Я плакала о нем, ездила на Стеклянный завод молиться за него… А теперь… но, Боже сохрани, не думай заговаривать с ним.
Спектакль кончился. Все мы двинулись к выходу. Но ведь надо же узнать, он ли это?
— Нет, нет, ради Бога.
Перед выходом — все трое выстроились в шеренгу. Я оставил дам и прямо подошел к старшему из них.
— Скажите, ротмистр, не вы ли павлогвардеец Гуго Бере, про которого мы слыхали, что он убит японцами?
— Я самый! Но, слава Богу, я был только ранен…
— В таком случае, разрешите представить вас вашей старой знакомой.
— Маленькая Шурочка, вы совсем не изменились!
— Так уж позвольте просить вас завтра на обед, чтоб не стоять здесь на сквозняке. Наверное, у вас найдется, что вспомнить.
…После обеда я удалился к себе в кабинет и оставил Алю со своим гостем. Через полтора часа он откланялся, чтоб возвратиться к себе в Ломжу. Он говорил, что при выходе из театра они решили взять лихачей, чтоб во что бы то ни стало узнать, что и как с Алечкой и где мы живем.
— Гугочка уже не такой, как был, стал застенчивый и деликатный. Он сознался, что после моего отказа он стал другим… А теперь все прежнее вспыхнуло в нем: «Я знаю, что я негодяй, — говорил он мне, — что я плачу подлостью за благородство вашего мужа. Но… скажите мне одно слово, и я увезу вас с собой навсегда!»
— Для меня нет другого, кроме тебя… Мы сделали ошибку, что пригласили его. Он не заслужил этого.
Свободное копирование
