Практические стрельбы прошли прекрасно. На последней начальник артиллерии генерал Хитрово собрал батарейных командиров и озадачил их вопросом:
— Ну, а теперь я думаю проделать опыт с угломером по совершенно закрытой цели. Кто из господ батарейных командиров возьмет на себя провести его сейчас?
Последовавшая сцена напомнила мне былину о взятии Казани Иоанном Грозным: «больший за меньшего хоронится, а у меньшего и голоса нет». Иные отмалчивались, другие говорили о недостаточном усовершенствовании прибора. Самый живой, малютка Смысловский, спросил генерала:
— Но, ваше превосходительство, а если мы уложим снаряды в это стадо коров, кто возьмет на себя убытки?
На серпуховском полигоне так это и было. Стрелявший получил пожизненное прозвание тореадора, а его батарея целых две недели ела мясо невинных жертв, оплаченных из батарейной экономии.
— Ну, а если так… Дражайший Иван Тимофеевич, придется начать с вас, как с младшего.
Я приложил руку к козырьку и через минуту болтался уже на седле вышки Мейснера, с которым я взвился на десять метров от земли.
— Старшего офицера!
— У телефона подпоручик Стефанов.
— Направить батарейный веер в ориентир!
— Готово!
Я вытянул руку к цели, сжал ее в кулак (другого прибора я не захватил) и повернул веер в сторону поднявшейся 12-орудийной батареи.
— Правые 20–60, трубка 60. Орудиями правее! Великолепный разрыв задымил всю цель.
— Левее на две, 70, трубка 70.
— Батарею!
— Получена нулевая вилка. Два патрона, беглый огонь!
— Стойте, стойте — довольно!
Я слезаю и вытягиваюсь перед генералом. Он берет меня за обе руки.
— Ну, вот, господа! Видите, не так страшен черт, как его малюют.
— Спасибо, милейший Иван Тимофеевич, — он всегда называл меня по имени и отчеству, так как был товарищем по бригаде моего отца.
Я мельком взглянул на выражение лиц собравшихся командиров — ни дать ни взять живая копия с известной картины «Яйцо Колумба».
Вместе со старыми преданиями и традициями уходили в вечность и последние представители старшего поколения нашей семьи. Тетя Туня скончалась на руках у Сережи. Когда мы с Володей видели ее в последний раз, она уже не могла говорить и только лишь молча соединила наши руки, умоляя обоих своих любимцев не покидать друг друга. Тетя Лизоня скончалась месяц спустя на руках у Махочки — я только временами мог уделить ей час-другой, приезжая из лагеря.
Холодно становилось на душе. Холодно и сиротливо. И чем более я терял, тем сильнее влекло меня к жизни какое-то особое чувство безотчетного оптимизма, которое шептало мне:
— Дитя…Торопись! Торопись. Фиалки цветут лишь весной… А мне уже тридцать лет. Еще десяток-другой, казалось мне, и настанет и мой черед…
Я видел достойных девушек, видел очаровательных женщин.
Казалось, стоило протянуть руку и я нашел бы свое счастье, о котором втайне мечтал, которого добивался каждый мужчина. «Но нет, — думалось мне, — все это не любовь, это только компромисс с требованиями природы…»
Свободное копирование
