На следующий день мы сели в вагон и уже катились в направлении к Грозному, где, по рецепту Пастернацкого, я должен был вернуть себе силы. В те годы город еще только просыпался к кипучей деятельности, которая перед войной сделала его центром нефтяного района. Мы с трудом нашли «фаэтон», потащивший нас по грязным улицам. «Вот ихний дом — ат», — сказал возница, кивая на низенький белый дом с глухо закрытыми ставнями. В полной темноте, царившей на улицах, мы едва разглядели будку и стоявшего подле нее часового.
«Крепость Дагестанского полка?» — «Так точно!» — Мы позвонили. Дверь отворила тетя Женя со свечой в руках и в накинутом на плечи капоте.
— Ваничка!.. Мы слыхали, что ты где-то на Кавказе, пробираешься к нам. А ты знаешь, что Миша здесь? Он приехал уже с неделю. Я проведу тебя прямо к нему, наши все уже спят.
— Но ведь еще не так поздно?
— Но у нас так уж заведено во всем городе. Ставни на запоре во избежание грабежей, как только начинает смеркаться. А при лампах мы долго не сидим… Вот, направо первая дверь. — Она отворила.
В крошечной комнатенке на кровати сидел мой милый Мишуша. Он вскочил, поцеловал меня и сразу схватился за часы и стал прикладывать их к сердцу.
— Сердцебиение — я взволновался, услышав твой голос, — пояснил он. — Но уже успокаивается, сейчас пройдет…
Ох, уж эта любовь! Кому она только не портила здоровье!
Das is eine abde Geschaohte?
Doch bleit es wieder
Und wem es just passieret —
Dem bricht das Hers entzwei…[1]
В семье дяди мы пробыли недолго. Я был рад, видя, как она расцвела в благоприятных условиях жизни. Все члены ее посвежели, пополнели, и на их лицах отразилось какое-то внутреннее удовлетворение, которое замечается почти во всех, нашедших успокоение в глуши после треволнений столичной жизни. Дом казался полной чашей. В Питере экономили каждую копейку, и стол более смахивал на немецкий, в провинции всего было вдоволь, готовили на славу и не жалели продуктов.
После обеда дядя читал вслух, стараясь одновременно расширить кругозор жены и пробудить интерес в детях. Его любимым автором был Жюль Верн с его неистощимыми рассказами, такими фантастичными, но ставшими вскоре реальностью. Тетя Женя с Надей, дочерью Пелена, играли на «доди», как они с детства прозвали пианино. Утром тетя Женя с величайшей настойчивостью назуживала детей. Не зная, что делать, мы с Алексеем пошли за семь верст в чеченский аул Алды. Встретившийся по дороге чеченец — мальчик — радушно пригласил нас к себе. — Хорош, очень хорош, — приговаривал он, сажая нас на тахту. — Садысь, садысь, не вставай, — повторяли все шесть его братьев, знакомясь с нами.
— Теперь давай шашка, гостем будем, — говорил Мака Цакай, снимая с меня оружие. Алексей уцепился за свою обеими руками. — Давай шашка, такой закон, — повторял хозяин.
— Наш закон, не давай шашку, — протестовал Алексей, видимо, чувствуя себя как на иголках. Его оставили в покое.
— Как зовется это? — спросил я при виде огромного блюда, наполненного желтой кашей.
— По-вашему мамалык, по-нашему худар, — отвечал Мака Цакай. Он присоединился к гостям. После нас присоединились прочие. Они ели пальцами.
— Теперь хочь отдыхай на тахта, — он указал на полдюжины матрасов на полках по стенам кунацкой, — хочь гуляй, будем провожать.
Мы распрощались, хозяин проводил нас до пригорка, откуда виднелся Грозный.
— Ну, теперь сам знаешь дорогу, кунаком будешь.
Под палящими лучами солнца — было 47° по Реомюру — мы вернулись домой. Там все ставни были закрыты, но и в постель мы ложились, обливаясь потом.
— А как вы проводите время?
— Иногда катаемся в экипаже до Беликовой рощи, там прохладнее. Девочки ходят на бульвар, там иногда играет полковая музыка, сидят местные барышни. Жизни никакой тут нету…
С офицерами я не успел повстречаться, приходил один только адъютант. После его ухода мне вновь снилась Белгородская крепость.
Мишуша заметно скучал, он не переносил жары. Всегда немного скрытный, он и теперь «не развязывал со мной своего кошеля». Я прочитал две или три книжки: «Живописные уголки Кавказа» Каневского, «День в ауле» и др. и тоже стал строить планы на отъезд.
Свободное копирование
