Поздняя неклюдовская осень
В памяти всплывает еще более поздняя осень. Побывав на октябрьских праздниках в Калинине, возвращаюсь в деревню. Монотонно по лужам шлепает холодный осенний дождь. Меховая шуба набухла, раскисла. «Хорошо, что сшила из меха водяной крысы», — пробую шутить сама с собой. Ноша с провизией и одеждой отяжелела. Ставлю на плечо сумку. Мокрые, леденящие кожу струйки заползают в рукава, пробиваются к спине. Быстро начинает темнеть.
Сбиться с дороги невозможно. Слева и справа тянутся широкие канавы с водой. За канавами заболоченный смешанный лес. Ноги в кожаных туфлях шагают, не разбирая дороги. Позади осталось тридцать километров пешего хода от села Ильинского. Пройдена последняя деревня, от которой до дома Евдокии еще семь верст. «Заночевать бы там, — думала я, — ведь старушка предлагала». Так нет же! Такая упертая! Завтра по расписанию к первому уроку. Чавканье ног да шлепанье дождя — вот и вся симфония проселочной дороги.
Неожиданно в еле различимой кромешной темноте возник звук, протяжный, тоскливый. Собака? Откуда ей взяться? К возникшему звуку прибавился еще один — завывающий, с надрывом. А вот и еще, и еще! Целый хватающий за сердце хор. Вой приближался. Я прибавила шагу. Вдоль дороги вспыхнули голубые огоньки. Сомнений не оставалось. Волки! Это — волки! Ужас охватывает меня. Я никогда не видела этих хищников, но много о них читала и слышала. Бабка Евдокия рассказывала, что за последние три года расплодилось столько зубастых, что зимой не только скотину у многих порезали, но даже собак и кошек в деревне не осталось.
Голубые огоньки то удаляются, то исчезают, то вновь приближаются, вспыхивают близ дороги. Я задыхаюсь, уже не иду, а бегу, забыв про тяжелую сумку, про ухабины с водой, про дождь. А кругом воет и светится голубыми точками болото.
Маяками вспыхнули подслеповатые окна деревни, ставшей вдруг такой родной и близкой. А высокой березы, которая могла сказать, что конец пути, я не увидела. Было темно. Я бежала от волчьего воя, от дождя и черной осени.
Свободное копирование
