Житие в селе Неклюдове
Пятистенок бабки Евдокии стоял вторым по счету от берега Пудицы, неширокой реки, притока Медведицы. Большой серый дом, обшитый тесом, был когда-то полон людьми. Старик Евдокии умер, сыновей схоронила война, дочь с семьей живет в Москве. Коротала свою старость старушка одна, не считая коровы Настасьи, пяти овец во главе с бараном, кучей кур под предводительством петуха-драчуна да еще стаи уток и гусей. Жиличке, то есть мне, старушка обрадовалась.
— Дрова да керосин дармовые, — говорила она соседке, — да еще государство и за квартирантку платит. Веселей вдвоем-то в длинную темную осеннюю ночь да в крутую зимнюю стужу. Не так боязно будет от волчьих песен.
Дом Евдокии состоял из двух половин. Задняя — холодная, неотапливаемая. Там хранились всякие припасы да ненужные вещи. В передней громоздилась русская печка. На печи бабка спала. Большую переднюю украшали старинные иконы, возле одной все время мерцал маленький огонек лампадки. Вдоль стен — широкие некрашеные лавки и длинный прямоугольный стол. Сразу видно, здесь сиживала большая семья. Между крошечными окнами висело в рамке зеркало, потускневшее от времени. На стене — фотографии родных. Стандартную форму русских домов в деревнях, о которых многие сегодня имеют представление лишь по кинофильмам, дополняла медная керосиновая лампа с металлическим абажуром. Лампу Евдокия зажигала нечасто, экономила керосин. Яйца да мясо, периодически появляясь, увозили в город перекупщики, как и овечьи шкуры. Кожу из овчины умели выделывать и сами деревенские. На заработанные учительским трудом деньги я купила таких кож на целое кожаное пальто. Брат к тому времени вернулся из армии, отслужив положенный срок. Мы с мамой заказали пальто у калининского мастера по кожам, жившего в одном из домов на бульваре Радищева. Это пальто брат очень долго носил, даже тогда, когда мода на них прошла, а страна приближалась к перестроечным годам.
С наступлением темноты деревня как вымирала. Ни звука, ни фонаря на улице, ни огонька в окне. Спать все ложились по старинке рано. Осветительную жидкость — керосин — жалели. Хотя сами и поговаривали, что он почти ничего не стоит. Бабка ворочалась на печи, охала, иногда что-то проговаривала. Может быть, молилась? Я же никак не могла привыкнуть к этому режиму. В городе электрический свет, радио. Друзья придут. Можно пойти на танцы, в кино, в театр или на вечер в институт. Кинофильм, правда, иногда целый месяц, а то и более, крутят в «Звездочке» один и тот же. Потому многие картины смотрим по нескольку раз. Но все равно город — не деревня.
Мерно тикают часы-ходики, помахивая маятником, да сверчок, украшение вечерних часов, поскрипывает где-то там под потолочиной. Зеленый абажур, сделанный из обложки ученической тетрадки, на стекле керосиновой лампы начинает чернеть и обугливаться. Первый признак, что на сегодня работу надо заканчивать. Но я еще не выучила урок по экономической географии. Да и не все даты вызубрила. С датами у меня всегда было туго еще в школе. Торопливо выписываю цифры исторических событий, вкладываю в план урока. Каждый день, по каждому уроку надо писать эти планы. Приходится шпаргалить. Одиннадцать программ! Многие предметы для меня новые. Да и свои, кровные, нуждаются в корректировке. В институте науки изучались глобально. В школе знания надо давать конкретно, согласно учебному плану. Не понадобились ни микробиология, ни геология, которую я очень любила. Мне до сих пор снятся синклинали и геосинклинали.
Кажется, все. Завтра встану пораньше. Пока бабка Евдокия печь растапливает да самовар ставит, поучу. Подкручиваю колесико в керосиновой лампе. Дую сверху в стекло. Лампа гаснет, обдавая керосиновой гарью. Форточку бы открыть? Но окна плотно замурованы, заклеены бумагой. Между рамами лежит пушистый мох — сфагнум. Этим мхом переложены бревна в стенах домов. Я их не вижу. В комнате темно. Ладонью ощупываю гладкие, отполированные временем, выпуклости.
Завтра после школы зайду в сельпо, куплю простынь. Наколочу вместо ковра. Все будет приятнее глазу, чем эта проконопаченная мхом стена.
Из темноты постепенно вырисовывается маленький прямоугольник деревенского окна. Под окном шелестит листвой высокая липа. Ветер потихоньку подвывает в печной трубе, позвякивая круглой чугунной заслонкой. На душе делается тревожно, нарастает беспокойство, становится страшно.
На печи снова заворочалась бабка Евдокия. Страхи уходят, оставляя засыпающие думы под тихие поскрипывания неугомонного деревенского сверчка.
Свободное копирование
