Вареная птица
Мы варим щи из первой кусачей крапивы и мягких листочков лебеды. На огороде вскопали гряды, чтобы посадить картофельные глазки. Глазки растим из картофельных очисток. Из очисток мама делает лепешки. Где она их достает, мы не знаем. Картошку надо скоро сажать.
Недавно в городе заработала электростанция. Феликс смастерил электрическую плитку. На этой плитке соседка тетя Рая по утрам греет воду, чтобы размочить хлеб для Томки и Люськи. Им уже больше года, а зубов все нет. Тетя Рая ловит ложкой в горячей воде кусочки хлеба, засовывает в рот девчонкам, приговаривая. «Мясо, мясо! Ешьте мясо!»
Сегодня Игорь торжественно объявил, что будет кормить нас вареной птицей.
— Какой еще птицей? — удивляемся мы.
— Обыкновенной.
— А где взял?
— Настрелял.
Игорь хорошо стреляет из рогатки, это мы знаем. А вот где он отыскал птиц? Это — загадка. От холода и голода погибло в этом году много птах.
Голубоглазая, с белыми кудряшками девчонка Люська сидит в железной кроватке, как за решеткой. Ее выпускать нельзя — мигом куда-нибудь уползет. Худенькая Томка в одной распашонке, ноги калачиком, закрыв глаза, потихоньку покачивается на голом диване. Томка убаюкивает себя. Она никуда не уползет. Она слабая. Маленьких слабых детей сейчас много. Кормить нечем. Наша знакомая очкастая тетя Мария недавно заходила с внуком Пашей погреть ему еду. Маленький крошечный худенький мальчик этот Паша. Даже ручки просвечивают. Маму у Паши взяли на фронт, так как она медсестра. Папу тоже. Вот тетя Мария его и нянчит. Ей надо работать, поэтому Пашу она отдала в ясли. Но там холодно и голодно, а он слабый. Он не может там быть. Питание на Пашу тете Марии дают на руки. Бабушка пытается дать внуку жидкого супа, но он не берет и плачет слабо, тоскливо. Вчера Паша умер.
— Наша Томка, — говорит Игорь, — тоже слабая, мама говорит, хоть бы умерла. Какая из нее девка получится? А мне жалко.
— Если жалко, чего ты ее в одной распашонке держишь?
— Так проще, — уверил нас Игорь, — не надо штаны сушить.
При нашем появлении Люська подползла к спинке кровати, свесила ноги. Томка мигом проснулась, как щенок, заскулила тонко и тоскливо. Люська тут же начинает ей помогать.
— Есть просят, — говорит Игорь. — Мать на работе. Ничего не оставила. Сейчас! Еще не уварилось. Сейчас мяса дам!
При слове «мясо» девчонки заскулили еще больше. Мы с нетерпением смотрим на плитку, на которой стоит чугунок, ждем.
— Ладно, ничего, съедобное! — Игорь вытаскивает из чугунка какие- то тощие косточки, на которых присохло немного волоконец, раздает кусочки. Что-то не совсем вкусно, хотя и хочется есть. Мясо темное жесткое и горьковатое.
— Без соли всегда так, — успокаивает нас Игорь.
Девчонки, причмокивая, сосут птичьи ножки.
Потом уж, много дней спустя, узнали мы, что Игорь накормил нас воронами.
Рассказано по случаю...
Будь моя воля, я бы воздвигла памятник детям войны. Этому маленькому мальчику Паше, умершему от холода и голода. Детям, не родившимся из-за войны. Детям, спасавшим других детей.
В июле 1978 года в Польше в городе Лодзи видела сооружение, воздвигнутое в виде разорванного сердца с изображением маленьких фигурок детей. Это — сердце матери. На этом месте, за колючей изгородью под открытым небом, содержались дети разных национальностей в возрасте восьми-десяти лет, без пищи и воды. Дети быстро умирали. Живые согревали себя еще не остывшими телами. Из пятнадцати тысяч умерло двенадцать. После освобождения города ослабленных детей было не более трехсот.
Маленькие узники Освенцима, Равенсбрюка, Маутхаузена и других лагерей смерти. Горы детской одежды, обуви, игрушек — подтверждение злодеяний против детей. В Освенциме я прочитала такие слова: «Никогда из памяти не изгладятся страдания наших маленьких узников, детей. Не забыть восковые ребячьи лица, голодные глаза, угловатые плечики, вздрагивающие от холода». Или поведение ребенка, когда один из немецких офицеров дал группе детей по конфетке. Девочка сказала: «Берите в рот, ложитесь возле меня. Это не больно». Они были готовы к смерти.
После посещения мест скорби и злодеяний, позднее, я написала стихотворение «Тишина над Бухенвальдом».
Тишина над Бухенвальдом, тишина.
Луч рассветный скользнул на покосы,
Будто здесь не ступала на землю война,
Травы знали лишь синие росы.
Жутко от этой тишины, в ней бродят тени сожженных,
И слышится шепот теплой земли, принявшей пепел влюбленных.
Тишина над Бухенвальдом, тишина.
Болью в сердце рассвет отдается,
Страшно очень, когда снова в мире война,
Словно хищный вампир, к солнцу рвется!
Жутко от этой тишины, в ней ужас и гнев сожженных,
И слышится плач детей грудных, для жизни и счастья рожденных.
Тишина над Бухенвальдом, тишина...
Тишина, как застывший крик.
Где-то снова бушует война.
Чью-то боль принимает земля в этот миг...
Люди?! Вы слышите, люди?!
Свободное копирование
