В это время Люксембург, к которому королева перед тем очень хорошо относилась и который считался своего рода фаворитом графа д'Артуа, попросил у королевы частной аудиенции и в подробностях сообщил ей план о том, как бы сделать графа д'Артуа королем Польши. Королева выслушала его в большом смущении и холодно заметила, что она вовсе не желает вмешиваться в государственные дела. Она послала за мной и передала мне только что приведенный разговор; я этим воспользовался и стал умолять ее высказаться окончательно относительно договора с Россией, но убедился в том, что в данном случае у нее не хватит ни сил, ни мужества на подобное дело. Она выказала столько боязни и такое отсутствие характера, что я понял, что рассчитывать на нее нельзя. Но тем не менее королева сочла своим долгом постараться обеспечить мне хорошее положение при дворе и дать возможность поправить свое состояние. Она хотела просить об этом короля, но я отклонил ее предложение и на ее вопрос, почему я отказываюсь, я ответил ей:
— Я ни в каком случае не желаю оставаться навсегда при дворе, ваше величество, чтобы иметь возможность удалиться от него, как только расположение вашего величества перестанет защищать меня от моих врагов.
— Однако, вы не особенно любезны, — сказала она, — и вы осмеливаетесь говорить это мне?
— Да, государыня, я ведь знаю тайную силу интриг, я должен быть готов ко всему, и должен приготовиться к тому, что королева перестанет оказывать мне свое доверие и осчастливливать своим вниманием, и тогда я не могу уже больше оставаться при дворе.
Разговор этот был кем-то прерван и возобновился только в конце той же недели.
Графиня де Булльон смеялась надо мной в доме мадам де Геменэ и уверяла, что у меня грустный и разочарованный вид, так как, вероятно, я влюблен.
— В таком случае, — ответил я, — любовь моя несчастна, так как я вижу очень редко предмет своей любви.
— Я думала наоборот, ответила мадам де Булльон: — мне кажется, напротив, вы очень хорошо приняты.
— В таком случае, назовите мне предмет моей любви, — мне кажется, я имею право знать его имя.
— Дело идет о такой высокой особе, что называть ее имя не годится, но в комнате, впрочем, так мало народа, что я могу сказать вам по секрету, что это сама королева.
Мадам де Геменэ при этом покраснела и смутилась.
— В таком случае, — сказал я довольно холодно, — надо будет сейчас ее уведомить об этом, не называя, конечно, имен (я посмотрел на мадам де Булльон, она совершенно растерялась), и, говоря это, я вышел из комнаты.
Я поднялся к королеве и, встретив ее идущей на молитву, упросил ее дать мне полчаса аудиенции после молитвы. Она велела мне подождать и как только вернулась, приказала позвать меня в свой кабинет и спросила:
— Что скажете нового?
— Я хотел предупредить, ваше величество, что нашлись люди, которые осмелились истолковать в дурную сторону мою рабскую привязанность к вашей особе, и что дерзость дошла до того, что осмелились даже смеяться над вашей бесконечной добротой по отношению ко мне. Я пришел просить вас быть более осторожной в обращении со мной, не оказывать мне столько знаков внимания и позволить мне являться реже ко двору.
— Вы так думаете? — спросила она с гневом, — неужели вы думаете, что я испугаюсь дерзких сплетен и ради них пожертвую человеком, на которого могу рассчитывать и привязанность которого мне так дорога?
— Да, ваше величество, должны это сделать и я должен умолять вас об этом и, как мне ни тяжело на время отказаться от счастья лицезреть свою монархиню, я должен попросить вас отпустить меня; я хочу на время совершенно уединиться в убежище, предлагаемом мне одной графиней, чтобы избежать козней врагов, окружающих меня со всех сторон.
— Так, значит, вы думаете, что я не буду в состоянии защищать вас?
— Я попрошу, ваше величество, я даже позволяю себе требовать во имя моей привязанности к вам, чтобы вы не компрометировали себя, оказывая мне поддержку; я сам сумею себя защитить.
— Как?! Вы хотите, чтобы я была так низка?.. Нет, Лозен, мы связаны друг с другом, вы не погибнете, пока не погибну я.
— Государыня, разве можно принимать во внимание отдельную личность и ставить ее на одну доску с королевой?..
— Но ведь личность эта не кто иной, как вы, Лозен! Не покидайте меня!
Глаза ее наполнились слезами; тронутый до глубины души, я упал к ее ногам...
— Как ужасно, что я даже ценою жизни не могу отплатить за вашу доброту, за ваше великодушие, ваше величество.
Она протянула мне руку, я несколько раз поцеловал ее с жаром. Не меняя своей позы, она наклонилась ко мне, и когда я поднялся, она очутилась в моих объятиях. Я прижал ее к своей взволнованной груди, она покраснела, но на лице ее не было видно следов гнева.
— Итак, — сказала она, отходя немного от меня, — неужели же я ничего не достигну?
— Неужели вы думаете, что я еще могу принадлежать себе? — воскликнул я, — я весь у ваших ног. Я буду служить только вам, вы моя единственная владычица, да, вы моя королева, вы королева Франции! — заметил я с грустью.
Глаза ее, видимо, умоляли меня назвать ее другим именем. Я вдруг почувствовал желание овладеть счастьем, которое казалось столь близким и возможным. Но меня остановила сначала одна мысль, потом другая. Первая была та, что я еще никогда не пользовался минутной слабостью женщины, которая потом могла бы вызвать в ней раскаянье в происшедшем, а, во-вторых, я подумал о том, что, может быть, княгиня Чарторыжская припишет мое охлаждение к ней честолюбию с моей стороны. Я быстро оправился и сказал почти спокойно:
— Я ничего не предприму без приказаний моей монархини, пусть она располагает моей судьбой по своему усмотрению.
— Уходите теперь, — сказала она, — разговор наш длился довольно долго и, вероятно, уже всеми замечен.
Я отвесил ей глубокий поклон и вышел из комнаты.
Очутившись в своей комнате, я снова обдумал все и мне ясно представились опасности, которыми я был окружен со всех сторон. К счастью, я наделал еще меньше глупостей, чем мог бы их сделать
Свободное копирование
