В начале октября на улицах около стен домов были сооружены простые печи, в которых служащие днем и ночью жгли бумаги, чтобы они не попали в руки немцев. В эти дни Москва была полна пеплом, повсюду на улицах были груды золы от уничтоженных бумаг.
В нашем управлении не было дано команды о том, чтобы жечь документы, и 16 октября начальник спецотдела в панике носился туда-сюда и не знал, что делать. Выяснилось, что он звонил не только в главное и районное ГПУ, но и попытался дозвониться в райком партии и другие официальные учреждения, но нигде никто не брал трубки. Это не могло означать ничего другого, кроме того, что все государственные и партийные органы оставили Москву.
Только через три дня на стенах домов был расклеен приказ Жукова о том, чтобы все должны вернуться в свои учреждения и предприятия и продолжать работу.
16 октября Москву никто не защищал, и если бы у немцев был бы хотя бы один шпион в Москве, то они могли бы войти в город с оркестром.
На заводах рабочим был дан приказ ломать машины. Рабочие Электрозавода рассказывали мне, что им роздали молоты и кувалды и приказали ломать станки. Однако они не выполнили этого приказа, сказав, что им и дальше нужно будет жить и работать. То есть поломке станков помешали сами рабочие.
После начала войны в Москве было издано правительственное постановление о том, что нужно сдать все без исключения радиоприемники. К таким постановлениям население Советского Союза относилось очень серьезно, и вряд ли кто-то осмелился не сдать свой приемник по первому требованию, иначе он рисковал быть обвиненным в шпионаже. Сданные приемники так и не вернули, даже после войны.
На моей работе 16 октября принесли с одного нашего предприятия ватники и роздали членам партии для того, чтобы если немцы войдут в Москву, то они ушли в лес и присоединились к партизанским отрядам. Однако до этого не дошло.
Когда началась война, жену Эрнё Ландлера выслали из Москву. Я провожал ее на вокзал, где стоял огромный товарный поезд, куда их с дочерью Марией поместили. Они взяли с собой вещи, которые могли унести, а все остальное надо было до этого уничтожить. Товарный поезд ушел в Сибирь, где они и оставались всю войну.
Однажды, когда я ехал на работу и сошел с трамвая, я увидел перед собой большой кордон милиции, а с того места, где было здание Центрального Комитета, валили черные клубы дыма. На работу меня пропустили только по паспорту. Немецкая бомба попала прямо в здание ЦК и полностью разрушила дом. Сколько людей там погибло, так никогда и не сообщили. Сила взрыва была такой, что от детонации во всех домах в радиусе двухсот-трехсот метров вылетели стекла. Интересно, что когда я вернулся в 1944 году в Москву (в сентябре), я едва поверил своим глазам: здание ЦК стояло в том же виде, как до 1941 года. То есть во время войны его восстановили точно таким же, каким оно было
Оставшихся после ликвидации эмиграции в 1937-38 годах венгров на основании добровольной записи собрали в транспорт и эвакуировали в Киргизию. Перед отправкой транспорт собрали в вестибюле гостиницы "Люкс". Я пошел туда посмотреть, кто уезжал. Среди отъезжавших я увидел Анну Фоньо, младшую сестру Шари Фоньо. Увидев меня, она подошла ко мне и сказала:
- Как, товарищ Сабадош, может, вы тоже собираетесь эвакуироваться?
На что я ответил:
- Может быть, я тоже хотел эвакуироваться, но увидел вас, и лучше останусь.
С Анной Фоньо я не раз встречался у жены Ландлера, и мы всегда подзуживали друг друга. У нее был язык, как у змеи. Поэтому мы говорили друг с другом в таком тоне. Бедная Анна в Киргизии заболела брюшным тифом и умерла.
На работе, особенно с октября, мои сотрудники постоянно уговаривали меня уехать из Москвы, потому что если немцы войдут, то меня как политэмигранта сразу же повесят. Сам я этого не очень боялся, но сама жизнь стала для меня очень трудной. Я жил очень далеко от работы, и часто во время дороги туда или обратно раза по четыре-пять были военные тревоги, трамваи останавливались и всем нужно было идти в ближайший подвал, оборудованный под бомбоубежище. В конце концов я послушался уговоров и пошел в Моссовет, где получил особое письменное разрешение на эвакуацию в Казахстан.
После 16 октября из Москвы началось настоящее переселение народов. Вечером я шел с работы домой и видел, что поток из тысяч москвичей с мешком за плечами пешком шли из Москвы. Рассказывали о некоторых директорах заводов, которые воспользовавшись всеобщей паникой, взяли из банка большие суммы денег, чтобы выдать зарплату рабочим, и присвоили их, и с этими деньгами, посадив в машину семью, бежали в глубь страны. После приказа Жукова, когда порядок как-то восстановился, их поймали и, как говорили, расстреляли. В эти тревожные дни на многих пищевых предприятиях тоже произошло много нарушений дисциплины. Рассказывали, что рабочие одного мясного комбината разобрали все запасы продукции, тащили по домам целые окорока, по туше свиньи. Конечно, это произошло потому, что москвичи в те дни были уверены, что немецкие фашисты войдут в Москву.
Советская армия не имела соответствующего вооружения, чтобы противостоять немецким танкам. Отсутствовали большие противотанковые батареи. Солдаты Красной Армии наполняли водочные бутылки бензином и бросали их в немецкие танки, которые загорались и взрывались. Даже представить себе трудно, сколько русских солдат погибло, пока кому-то удавалось поджечь танк. Такая защита против танков, ввиду отсутствия чего-либо другого, стала системой, и в газетах писали хвалебные статьи о солдатах, которым удалось таким образом уничтожить хотя бы один танк. В Москве был завод, на котором производились фруктовые сиропы. Этот завод быстро преобразовали в завод по производству бутылок для бензина, и отсюда снабжали солдат бутылками, с помощью которых нужно было уничтожать немецкие танки.
Свободное копирование
