Через две или три недели после возвращения в Москву мне стало очень плохо, температура подскочила до 40 градусов. Врач определил малярию. Приступ малярии продолжался у меня 5 дней. Он настолько выматывал меня, что через пять дней я едва мог встать на ноги. К счастью, приступы наступали систематически, ровно через месяц. Я снова должен был идти в больницу, где установили, что у меня тропическая малярия. Такая малярия в большинстве случаев имеет смертельный исход.
Для лечения малярии я лег в специальную больницу ГПУ. Это была совсем небольшая больница. На соседней кровати лежал один сотрудник ГПУ, который, когда узнал, что я венгр и что зовут меня Сабадош, сказал:
- У меня тоже есть один венгерский знакомый по фамилии Сабадош, который жил вместе с Белой Куном, и когда они поссорились, то он позвал меня в свою комнату у Куна, чтобы я ее сфотографировал. Семья Куна после ссоры с Шандором Ф. Сабадошем, вынесла из комнаты всю мебель, потому что она принадлежала им, и оставили только ночной горшок посереди комнаты, который я и сфотографировал.
На другой день он попросил принести из дома эту фотографию и показал мне. Когда я вышел из больницы, я спросил Шандора Сабадоша, который рассказал, что на самом деле попросил одного чекиста сфотографировать комнату и приложил эту фотографию к своему заявлению о Куне, поданному в ЦК (Центральный Комитет). За этот недостойный коммуниста поступок Беле Куну дали выговор.
Однажды, как раз когда у меня был приступ, и меня буквально трясло от холода, так, что я громко стучал зубами и не мог говорить, к нам пришла Йолан Келен. Она в страхе убежала и рассказывала венграм, что я умираю.
После долгих уговоров в 1924 году я лег в больницу в малярийное отделение, где малярию лечили прививками сальварсана. Мне сделали первый угол, а второй укол я должен был получить только через две недели. Я попросил врача выписать меня с тем, что через две недели я вернусь, чтобы мне сделали вторую прививку. Через две недели я пришел в больницу, но ни того врача, ни медсестры уже там не было, и не было никаких следов в истории болезни о полученном лечении, поэтому они отказались делать мне второй укол. А я не хотел начинать лечение сначала.
Хусти также заразился малярией в Энгельсе. Его вскоре выбрали первым секретарем коммунистической партии. Он был одним из немногих венгров, которые достигли высоких постов в Советском Союзе. Черноусова (кажется, я точно запомнил его фамилию), который был членом Центрального Комитета ВКП(б), назначили первым секретарем саратовского Крайкома, а Хусти позже стал при нем вторым секретарем. Крайком был выше, чем Обком. Обком соответствует партийному комитету одной области, конечно в советских масштабах, где одна область приблизительно такая, как вся Венгрия.
Черноусов стоял на платформе противников Сталина, поэтому он и Хусти были освобождены от работы в секретариате Крайкома, Черноусова выбрали председателем краевого исполкома, и он назначил Хусти начальником планового отдела.
Хусти и Гамбургер были в хороших отношениях, и тот и другой выходцы из области Зала. У Хусти в Москве на Дмитровке была квартира, напротив Дома Союзов. Когда он уехал в провинцию, он передал квартиру Гамбургеру, который до этого жил в полуподвале. Когда Хусти был снят с руководящей должности, он возвратился в свою прежнюю квартиру, которую теперь он должен был делить с семьей Гамбургеров. В 1937 году Черноусова расстреляли, Хусти тоже арестовали, и вскоре арестовали и его жену, молодую женщину родом из Швейцарии, и двухлетнего ребенка. Ребенка, конечно, как это было принято в подобных случаях, поместили в детский дом. О Хусти больше никто никогда не слышал.
Свободное копирование
