Перед судом пятерки

XIII. Перед судом пятерки

 На 16 октября 1919 года были назначено суд по т. н. "большому процессу" коммунистов Надьканижы. Обвинение состояло в том, что после подавления контрреволюционного мятежа в Надьбаконаке образованный на месте чрезвычайный революционный трибунал приговорил трех контрреволюционеров к смерти, и они были в тот же день казнены обвинителем Полаи в Надьканиже. Меня обвиняли в злоупотреблении властью за то, что по случаю контрреволюционного выступления в Надьбаконаке я просил в Будапеште войск и отправил их туда под командованием Энтцбергера. Это была правда, и я это не отрицал. За исключением Полаи все обвиняемые вели себя некрасиво. Вероятно, они заранее договорились между собой, чтобы все свалить на Полаи, и представиться на суде невинными овечками. Однако то, что в подавлении мятежа и в вынесении и приведении в исполнение смертных приговоров, ведущую роль играл Полаи, было правдой.

 Когда в конце мая отряд вернулся из Надьбаконака, мне об этом доложили, но едва от меня вышел сообщивший обо всем член директории, раздались выстрелы. Посланный мною вернулся с сообщением, что в тюремном дворе были расстреляны люди. Все это произошло поздно вечером. Когда я на следующий день встретился с Полаи, и он рассказал о том, что произошло в Надьбаконаке, я сказал ему:

 - Здесь вы сделали большую ошибку, не было никакой необходимости в создании там чрезвычайного трибунала, у вас еще будут из-за этого неприятности.

 И действительно, комиссариат юстиции на некоторое время отстранил Полаи от работы обвинителя, но этим тогда дело и ограничилось.

 Заседание суда проходило не в здании прокуратуры, а для придания делу большего веса в большом зале ратуши. Публику, естественно, пускали по билетам, но и при этом зал был наполнен до предела. В зале прохаживались вооруженные офицеры.

 Моя роль в деле была весьма незначительной, ведь я не был в Надьбаконаке, не участвовал ни в вынесении приговора, ни в его исполнении. Тем не менее, в процессе вместе с Полаи я играл главную роль, так как в моем лице видели представителя Советской республики.

 Только после окончания процесса я узнал, что за несколько дней до процесса т.н. "интеллигенция" и ярые контрреволюционеры собрались в городском казино на торжественный ужин, где было решено, что в процессе меня и Полаи приговорят к смертной казни. Однако при рассмотрении относительно меня дело обнаружились особые обстоятельства, совсем не совпадающие с речью обвинителя, требовавшего кровавой расправы.

 Городские адвокаты отказались от защиты коммунистических преступников. Об этом председатель суда объявил в начале заседания. Однако поскольку по закону обязательно была защита, защитники обвиняемых, в том числе и мой, были назначены судом. Моим защитником было молодой адвокат, которого я видел в первый раз в жизни, по имени д-р Ласло Малек, которой отнесся к делу очень тщательно. Кстати, назначенные защитники не говорили с обвиняемыми ни до начала процесса, ни во время него. Общее настроение тогда было насколько возмущено против коммунистов, что на это никто из них не решился. На суде в качестве свидетеля выступил один из преподавателей кадетского училища в Надьканижи, молодой капитан румынского происхождения, который на фронте был со мной в одном полку, и он осмелился сказать перед судом, что я был один из храбрейших офицеров полка. Был другой свидетель, телеграфист, который сказал, что слышал наш разговор, когда Самуэли вызвал меня по телефону и сказал, что прибудет в город для наведения порядка, на что я ответил, что в этом нет никакой необходимости, потому что в Надьканиже уже полный порядок. Все это суд нашел достаточным, чтобы применить ко мне при вынесении приговора 92-ую статью, которая давала самые большие смягчения.

 Все знали также, что тогда, когда вышеназванные офицеры обедали в ресторане и ели отнюдь не гречку, а выбирали различные блюда по меню, мне приносили обед из казармы, и я ел то же, что ели солдаты. Должен сказать, что это была вполне приличная еда. Такие мелочи помогли мне избежать смертного приговора.

 По праву последнего слова я выступил и сказал следующее:

 - Я не отрицаю, что я коммунист и что я борюсь за лучший и честный строй. Я также признаю, что убил многих на русском и итальянском фронте, но тогда это не называли убийством, более того, австрийский и германский императоры дали мне за это награды.

 Суд присудил Яноша Полаи к смертной казни, меня к 12 годам я, а остальные обвиняемые получили от 5 до 10 лет тюрьмы.

 Касающаяся меня часть приговора была следующей:

 "В случае обвиняемого д-ра Арпада Сабадоша суд в качестве смягчающего обстоятельства принимает во внимание отсутствие судимости в прошлом, то, что он женат, долгую безупречную службу на полях сражений, а также психическое состояние как результат этого, абсолютную приверженность к коммунистическим идеям, определяющую его мысли и действия, а также то, что он, как об этом официально известно суду, в период его пребывания военным комендантом, Надьканижа была избавлена от крупных насильственных действий; отягчающим обстоятельством суд считает то, что обладая высоким интеллектом и умственными способностями, он мог ясно предвидеть последствия своих действий. Учитывая перевес смягчающих обстоятельств, суд считает обоснованным применение 92-й статьи Уголовного кодекса".

 После объявления приговора председатель суда д-р Геза Кенеди повернулся ко мне со следующими словами:

 - Вы должны были получить такой же приговор, как и Полаи.

 Как видно, судьи проголосовали против его предложения. Приговор обжалованию не подлежал и вступил в действие в момент оглашения.

Процесс в Надьканиже был первым из крупных процессов над коммунистами, поэтому смертный приговор привести в исполнение не решились, а отправили секретаря суда в Будапешт, чтобы испросить утверждения приговора у правительства Фридриха или у румынских властей. Посланный вернулся с тем, что для приведения в исполнение приговора никакого разрешения не требуется.

 Полаи и после того, как был приговорен к смертной казни, принимал участие в общих прогулках. Он нередко пристраивался за мной и мы с ним разговаривали. Он не верил, что белые долго продержатся у власти, и был уверен в том, что я в скором времени освобожусь, и просил меня в этом случае помочь и ему. Я, к сожалению, не видел наше положение в таком розовом свете, но, конечно, обещал ему, что если выйду, то не забуду и о нем.

 Через несколько дней в тюрьме поднялась подозрительная возня, камеры были освобождены, и сидевших в них перевели в другие камеры. Так, мы узнали от уборщиков, что прибыл Михай Бали, палач, и так как в гостинице ему не дали номера, он будет жить в тюрьме в одной из камер.

 Полаи был cильным человеком и на суде он вел себя мужественно и только улыбался, когда другие обвиняемые пытались все свалить на него. И все же, когда ему объявили, что на следующий день в полдень его казнят, он сломался. Из его камеры я вдруг услышал звуки, похожие на вой собаки, это продолжалось часа два. По-видимому, Полаи плакал. У него была семья, жена, дети, брат, им разрешили попрощаться с ним.

 Город выглядел, как будто был праздник. Привели батальон солдат, часть поставили перед тюрьмой, часть во дворе. Мы из окна видели, как толпой повалила празднично одетая "господская публика", мужчины и женщины, чтобы посмотреть, как будут вешать,. После обычных формальностей Полаи повесили. Надзиратель, тот самый, который нашел за подкладкой моей шляпы деньги, когда меня привели в тюрьму, рискуя своей должностью, вывел меня из камеры в уборную, потому что оттуда из окна можно было увидеть повешенного Полаи.

 Так, на земле стало меньше одним честным и преданным коммунистом.