Почти без остановок двигались до Тихвина, то черепашьим шагом, то повеселее. Тихвин проспали. На следующее утро оба фронтовых друга шагнули с вагонной подножки на высокий вологодский перрон.
Для Володи город Вологда был конечным пунктом назначения. Для Рональда — одной из бесчисленных пересадок на его горьком тыловом маршруте.
...Володя привел товарища в дом своих вологодских родственников. Фронтовиков приняли с российским гостеприимством. И хозяева, и гости почти не вставали из-за стола с утра и чуть не до полуночи. Это было первое за всю войну чисто семейное застолье, с холодцом и солеными груздями, щами и гречневой кашей, шанежками, домашними наливками, клюквенным квасом, полынной настойкой и... жаркими поцелуями в сенях, по очереди со всеми тремя хозяйскими дочками, из коих две уже успели овдоветь за войну, а младшая, школьница, о замужестве еще только мечтала.
День спустя Рональд предъявил свои документы и аттестаты, вкупе с опечатанным «личным делом», военному коменданту станции Вологда — пожилому, внимательному, веселому, судя по искре во взгляде. Начал он, впрочем, с чисто административной формальности: покосился на ремни портупеи, уперся взглядом в кобуру на левом боку гостя, небрежно взял удостоверение, открыл заднюю крышку, прочитал данные о системе и номере оружия.
— Отстегните!
Сверил номер, возвратил оружие и, подобрев лицом, усадил гостя, стал расспрашивать подробное о Ленинградском фронте.
Под конец приоткрыл шкафчик у стены, и две граненые стопки наполнились неразведенным спиртом, слегка настоенном, ради устранения сивушного духу, на лимонных корочках. Огненная влага, как известно, располагает к откровенности! Посему Рональд, апеллируя к обширному опыту собеседника, отважился прямо спросить, что же конкретно может ожидать в далеком Ташкенте эвакуированного с фронта офицера, коли фамилия его оканчивается не флексиями «ОВ», «ЕВ» или «ИН». Неужто, мол, злая судьба-разлучница навсегда отделила его от фронтовых товарищей по оружию и обрекла на безрадостное участие в какой-нибудь чужеродной дивизии, в роли, скажем, немца-антифашиста?
Комендант подумал-подумал и... распечатал пакет! Извлек папку с «личным делом», внимательно прочел все бумаги, одну за другой.
— Напрасно тревожитесь, капитан! Не считайте свое откомандирование бесчестьем. В «деле» нет никаких указаний насчет направления вас в нацформирования. Вы эвакуируетесь в тыл в связи с ранениями и контузией, а главное, в полном соответствии с приказом Верховного главнокомандования о направлении заслуженных фронтовиков преподавателями военных училищ, на место необстрелянного нынешнего персонала. Будете молодежь к фронту готовить, думаю! Так что черные мысли отбросьте! Да иначе и не выпустили бы вас из действующей армии с персональным оружием по аттестату! Сами поймите, что ваши опасения беспочвенны. Езжайте, разыщите бедствующую без вас семью, укройте ее при себе, а война, капитан, без вас не кончится, будьте уверены!
Успокоенный таким сердечным напутствием, Рональд Вальдек взял под мышку свое, вновь опечатанное сургучом «личное дело», простился с Володиной родней и двое суток спустя уже стучался в Малом Трехсвятительском переулке к дворнику Борису Сергеевичу, который и впустил хозяина-гостя в его осиротевшую, холодную московскую квартиру.
Запыленные вещи стояли на прежних местах какими-то призраками былой жизни. Картины на стенах, зеркало в старинной серебряной раме, японские эстампы, рисунок Кончаловского — портрет актера «Кабуки», сенсея Тедзиро Каварадзаки (он накладывал на лицо штрихи «дьявольского» грима), феофилактовская акварель «Венеция» — подарок С.А.Полякова, — все это, как во сне, предстало глазам, не чаявшим такой встречи.
Он поцеловал Катину фотографию работы Наппельбаума, замкнул на ключ все это ледяное царство родных теней и призраков, вручил ключ дворнику и отправился дальше... В конце пути маячил ему Ташкент, город, как ведомо со школьных времен и в согласии с Неверовским романом, — хлебный![1]
Свободное копирование
