Юность
В старших классах школы я принимал довольно активное участие в общественной комсомольской жизни. В школе существовал кружок художественной самодеятельности, и проводились регулярные репетиции хора. Центром музыкальной жизни была наша пианистка по имени Анна Юрьевна. Она появилась в городе внезапно, т.к. была выслана на поселение со своим сыном-подростком из Прибалтики. Это была милая приветливая женщина, одетая по тогдашней европейской моде. Она всегда улыбалась. Ее внешний элегантный вид и манеры подчеркивали принадлежность к другому миру, отличному от того, в который она попала, однако приветливость лишала ее надменности и располагала к общению. Думаю, ей было около 40, она не была красивой, но приятные манеры делали ее удивительно обаятельной. Анна Юрьевна была находкой для школьной администрации. С ее появлением необходимость в организации свободного времени учеников старших классов практически отпала, поскольку мы без какого-либо нажима сами стали приходить по вечерам в школу, чтобы участвовать в репетициях музыкального кружка. Мы пели, танцевали, готовили спектакли.
К одному из концертов мы приготовили небольшую сцену из поэмы Некрасова "Русские женщины". Роль княгини Волконской играла одноклассница Люба Мацук. Моя мать сняла с дверей какие-то драпировки золотистого цвета и отдала ей для конструирования платья. Люба была совершенно неотразима в этом наряде, хотя я не был уверен в том, что по сюжету ей полагалось так блистать. У меня была роль старого генерала, убеленного сединами. Голову мою обильно посыпали пудрой, и мы стали разыгрывать драматический диалог. Публика в зале с напряжением следила за действием. В момент, когда трагичность ситуации достигла наибольшего накала, я в отчаянии (как того требовала моя роль) схватился за напудренную голову, от чего на сцене повисло огромное белое облако пудры. Люба смеялась, зрительный зал тонул в гомерическом хохоте. Хотя жюри конкурса присудило нам первые премии, я понял, что моим артистическим надеждам сбыться не суждено. И это был очень своевременный вывод.
Мой лучший друг Игорь Жиров тоже пробовал свои вокальные данные в нашем кружке. Мне казалось, что у него замечательный баритон или бас. Он пел песни и арии из репертуара Ф. Шаляпина. По окончании школы Игорь поехал поступать в Московскую консерваторию. По дороге он простудился и пришел на экзамен с ангиной. Ну и, конечно, ничего из этой затеи не вышло. Тогда Игорь от огорчения поступил в педагогический институт и закончил его преподавателем физики. Я до сих пор считаю, что Игорь мог стать профессиональным певцом, если бы с детства к этому готовился. Однако жизнь его родителей была сломана советской властью: отца расстреляли в 1930-е годы, а мать, преподаватель литературы, вынуждена была скитаться с малыми детьми.
С Игорем нас связывала тесная дружба, и мы ее долго всячески поддерживали, пока ни оказались в разных точках страны: он - в Симферополе, я - в Москве. Еще в школе мы вместе изучали немецкий язык и весьма успешно. Расставшись, мы некоторое время писали друг другу письма по-немецки, но этот юношеский порыв быстро истощился, и мы перешли на русский. В дальнейшем знание немецкого мне очень пригодилось -- в университете я мог легко общаться с моими немецкими друзьями.
Время разъединило нас с Игорем. В памяти остались только шуточные имена, которые мы придумали для обращения друг к другу: Игориссимус и Юриссимус. В далекой Америке город Симферополь, где он жил в последние годы, стал для меня еще недоступнее, чем когда-либо ранее. В один из приездов в Москву я попытался разыскать Игоря. В ответ на мое письмо пришло сообщение, убившее мою последнюю надежду на встречу с дорогим мне человеком. Игорь умер.
Свободное копирование
