Но в эту знаменательную в моей жизни весну, не только явления природы, но и наши пасхальные приготовления и все, что происходило вокруг меня и что было в душе моей, приобрело новое, для меня глубокое значение.
Вечером в Страстную субботу многие отправились в церковь. Папы тоже не было дома. Он уехал по делам в Ковель и должен был вернуться тем же поездом, что и Валентин Михайлович. Дома остались Леля и я. Закончив уборку пасхального стола, мы пригасив свет в столовой, ушли в гостиную и сели на диванчик у камина.
– Так скажи же мне теперь, почему это ты не поехала в церковь, как условилась с Валей? Что он подумает? – спросила меня Леля, глядя на пылающий в камине огонь.
– Не знаю, сама не знаю. Я чего-то побоялась.
– Побоялась? Чего же? – удивилась Леля.
– Да нет, не то что… а когда представила себе как могло бы случиться, то мне почему-то показалось все в плохом свете.
– Что же плохого может быть там?
– Там – ничего, но со мной… Вот церковь, распухшая от гущи наполняющих ее мужиков, их широкие спины в кожухах, что еще пахнут свеже-выделанными овчинами; свитки с красными помпонами, украшающие толстые зады баб; их головы, обвитые белыми наметками – впрочем, они мне больше нравятся, чем пестрые платки девок. Дьячок с козлиной бородкой, его невнятное, как застрявшее в окне мухи, гудение псалтыря и хитро-любопытные взгляды поверх очков в нашу сторону: «Ага, вот и мы пришли помолиться». Нескладный хор учеников приходской школы.
Ко всему этот специфический мужицкий запах – какой-то прелый, тяжелый. Мы впереди на небольшом расчищенном пространстве. Я украдкой оглядываюсь, ожидаю Валю. Как это он проберется к нам? Но его не видно. Служба тянется медленно. Большие свечи чуть теплятся, а малые гаснут от передышанного, спертого воздуха. Я стою, стараясь скрыть волнение. Вот уже иконы поднялись, хоругви зашатались и двинулись к выходу; священник сошел с амвона, за ним дьячок, хор – и крестный ход двинулся вокруг церкви. Темнота, такая густая в эту ночь, стоит: в руках у всех зажженные свечи; освещенные ими лица, выступают как оранжевые пятна на фоне фиолетовой ночи. Я вглядываюсь, ищу, – Вали нигде, не видно.
– Ну, знаешь и фантазерка же ты! Чего ради такие мрачные мысли? Совсем на тебя не похоже, брось, – прервала Леля.
– Нет, постой, вообрази: вот наконец, священник останавливается, как всегда у закрытой, входной двери церкви, поднимает крест и открывая им двери, торжественно возвещает: «Христос Воскресе из мертвых!..» – этот такой каждому знакомый и родной, как своя душа, напев. Непонятно откуда и почему налетевшая радость, светлая, охватывает всех – радость великая. А что тогда у меня на душе, что со мной, если я уже знаю наверное, что Валя не приехал? Вот я подумала так и решила, что лучше переживу я это здесь одна или с тобой, где никто не увидит и не услышит. Так, на всякий случай.
– Нехорошо, выходит, что ты сомневаешься в Вале, не веришь ему.
– Нет, я верю ему и почти знаю, что он приедет. Он все же меня любит, хоть немножко. Но я только так – от волнения.
– Да ты и сейчас вся как на угольях. И чего вертишь свое обручальное кольцо? Что оно, режет тебе?
– Нет. Машинально. По моему папа и Валя должны уж быть здесь.
– В церкви хоть немножко постоит, хоть для виду и приедут, – успокаивала меня Леля.
На дороге, далеко, что-то стукнуло, но затихло. Опять, уже громче, яснее, ближе, ближе… Едут!
Стук лошадиных копыт у крыльца прозвучал эхом в моей груди. Пламя в камине колыхнулось, огненные язычки красные, желтые, синие запрыгали, заметались.
Очутившись в полутемной передней вижу: дверь открывается, входит папа, а за ним пусто, темно в раскрытых дверях… О! Нет – статная, высокая фигура… он, Валя!
Забыв и свои мысли и папу и Лелю и всех и все, я бросилась ему на грудь, обвивая руками шею.
Свободное копирование
