Из рук в руки - 2

* * *

Мы недолго наслаждались спокойствием мирной жизни. Польско-советская война продолжалась. Отойдя от Киева, поляки отступали дальше. Вслед за ними приближались большевики. Стало ясно, что Ромейки будут скоро ими заняты. Мы отправили папу в Ковель, надеясь, что туда они не дойдут, а если и придут, то не будут знать кто папа; в городе легче затеряться среди населения.

В начале большевистского наступления мы не видели никаких частей, похожих на дисциплинированные военные, а появились небольшие грабящие отряды.

Первые, распахнув двери дома и ничего не говоря, рассыпались по всем комнатам. Войдя в столовую, я увидела три широкие спины в серых солдатских шинелях, шарившие, как шакалы, в нижних ящиках буфета.

– Что вам здесь надо? – спросила я, подходя.

– Мы ищем, нет ли у вас оружия, – сказали они, не глядя и продолжали рыться.

– Никакого оружия здесь нет, здесь живут только женщины и дети, – продолжала я, немного ободрившись.

– Знаем, знаем буржуй-то удрал. Да ты говори вот нашему «ахвицеру», – сказали они, оглядываясь на вошедшего в эту минуту военного.

На первый взгляд, его действительно можно было принять за офицера. Хорошего роста и сложения он был одет в немного великоватую для него офицерскую шинель из чудесного тонкого сукна, погоны на ней были сорваны, но пуговицы царской армии на ней сохранились. На груди красовался большой бант, а на фуражке, вместо офицерской кокарды, была прикреплена красная звезда.

Увидев меня, он приосанился и, поглядев на солдат сверху вниз, протянул в нос, стараясь говорить литературным языком:

– Аставь-те, а-ставь-те. Здесь ничего нет.

Я сразу догадалась, что он всеми силами старается показать мне, что он настоящий офицер.

– Как я рада, что вы пришли, – обратилась я к нему, – вы, как офицер, понимаете, что так же нельзя. Прикажите вашим солдатам прекратить этот… «грабеж», чуть не вырвалось у меня с языка, но я вовремя спохватилась.

– Да, ка-нешно, ка-нешно. Я понимаю и вообще… – гнусавил он в нос, – касательно достижения партии и революционного продвижения вперед и большевистские дак-и-трины, знаете ли, комму-на, комму-нет…

Тут он окончательно запутался в высокопарных словах, значения которых, видимо, не понимал, нахватавшись их где-то на митингах. Я быстро пришла ему на помощь.

– Да, я вижу, как вам трудно руководить малообразованными солдатами, но вы, человек интеллигентный, должны их сдерживать.

– Барышня! Ходите-но, ходите хучей! – поманила меня в это время, приоткрывая дверь, кухарка Гапа.

– Что такое? – спросила я тревожно, выходя к ней.

– Хлеб, целюсенький хлеб с печи вытянули, проклятые, еще сырый, недопеченный! – в отчаянии жаловалась она.

В кухне, куда мы с ней вбежали, уже не было ни солдат, ни хлеба.

В конце дома в запущенной комнате, где стояли всякие сундуки, корзины и ненужные вещи, я услышала какой-то шум и пошла посмотреть в чем дело.

Там, в старом барахле рылись деловито солдаты, а «ахвицер», заложив ногу на ногу, сидел на углу раскрытого сундука и с большим вниманием следил за ними.

В то время как я вошла, один из солдат вытащил из угла оплетенную бутыль с керосином и победоносно показывал ее «ахвицеру».

– Это киеросин, – произнес он с усилием, но правильно, и, заметив меня, смущенно заерзал.

– Да, это керосин, – подтвердила я печально, делая вид, что сочувствую их разочарованию; но тут в какой-то настороженности всей фигуры «ахвицера», в крутом, упрямом повороте его шеи, я почувствовала что-то такое, что заставило меня немедленно уйти и больше им на глаза не показываться.

Обшарив весь дом и забрав во дворе одну из последних коров, они отправились дальше. Подобные налеты совершались почти каждый день. Искали они провизию, которую мы всеми силами старались спрятать. Как только эти «мародеры» (мы так и называли) показывались, мама уходила и пряталась в огороде, а я с ними воевала.

– Лида, иди, иди скорее! Они полезли в погреб и тащут мясо и сало, – закричала вбегая Леля.

Накануне закололи свинью, наш последний ресурс, так как мы боялись что ее заберут живьем. Все мясо и сало мы вложили в бочки и закопали в темном углу погреба, который находился в стороне от дома. Около него, когда я подбежала, стояли две оседланные лошади, и солдаты перекидывали им на спины мешки с мясом.

– Что ты тащишь? Это твое? Давай обратно, – сказала я приблизившись.

– Отстань! – процедил один из них мрачно, влезая на лошадь.

– Что мы с голоду должны умереть? Вас здесь сотни проходят, разве мы можем всех накормить, отдавай! – повторила я настойчиво.

– Отступись, пристала как пиявка, а то конем разъеду, вишь, какая нашлась!

Испугавшись, я отошла, но продолжала:

– Это ты нашелся, я то тут всегда была, и мы тоже люди и нам тоже, как-то надо жить на свете.

Неожиданно смягчившись, он засунул руку в мешок и вытащив оттуда несколько кусков мяса, бросил их на траву возле меня.

– На, подавись, холера чертова, – пробурчал он снисходительно и сдвинув сердито на затылок шапку, дернул поводья и отъехал.

На смену этим частям пришел хозяйственный отряд. Задача его была вымолотить и увести зерно из стоявших на полях, скирд. Начальник отряда наказал через наших рабочих, чтобы мы с Лелей наравне с ними шли в молотилку подавали снопы. Никто нам этого не передал.

Обозленный начальник прибежал к нам в дом.

– Что это вы здесь бунтуете! Почему не идете в молотилку? – закричал он, когда мы с ней, взявшись за руки и, глядя на него во все глаза, как двое испуганных зверька, выбежал навстречу.

– О! – он вдруг переменил тон, – я вижу, вы действительно больны. Я не знал. В таком случае конечно не ходите, не надо… обойдется и без вас, – твердил он смущенно. Мы смотрели испуганно, ничего не понимая. Потом только узнали, что кто-то из рабочих, защищая нас, сказал ему, что мы больны.

Вымолотив все, что было в имении и забрав зерно, отряд уехал.