* * *
В феврале 1916-го года нашим Верховным Главнокомандованием было предпринято на Западном фронте большое наступление. Оно совпало с неожиданно и преждевременно наступившей весной. Оттепель началась в середине марта. Снег стал таять, реки разлились, превращая долины в болота и озера. Несмотря на эти затруднения, наступление продолжалось. Мокрые и голодные, солдаты боролись дальше. Потери были огромные и напрасные. Наступление закончилось полной неудачей.
Не только тетя Нюня и Нина, но и я мало беспокоились о том, что там происходило, а ведь это было недалеко от Ромеек и на том фронте где был Володя.
Нина иногда устраивала вечера. На одном из них я, можно сказать, оскандалилась.
Все общество в тот вечер расположилось в конце залы на позолоченных диванчиках и креслах, на одной половине полусвернутого ковра. Другая его половина, скатанная в трубу, подходила к самым креслам. Сделано это было для того, чтобы оставить свободное место, где должна была танцевать, приехавшая на вечер известная тогда балерина Садово. Она непринужденно, в живописной позе уместилась на трубе свернутого ковра. Я сидела на стуле рядом. С другой стороны от меня в углу диванчика, поместился невысокого роста, худощавый, но очень симпатичный и уже пожилой адмирал, занимавший один из самых видных постов России.
Разговор шел общий, о войне. Говорили о наших поражениях на фронте, причина которых была, главным образом, от недостатка вооружения; так как солдаты на фронте отличались безграничною храбростью и терпением. Рассказывали отдельные случаи их геройских поступков. Потом заговорили об изменах, о немецких шпионах и агентах, проникших во все отрасли русской жизни и подрывающих основы нашего государства, о недостатках во всей стране продуктов питания и, потихоньку, о Распутине и о его огромном влиянии на царицу, и о бесконечной смене министров.
Затем молодой человек худой, высокий как жердь, бледный с устремленными в даль и как бы пьяными глазами, продекламировал несколько модных стихов с завыванием, растягивая слова. В одном из них говорилось о кровавой борьбе двух орлов – эмблем двух государств. Помню что кончалось оно словами:
«…А на земле в траве кровавой,
Лежал орел – орел двуглавый»…
Настроение от этого создалось невеселое. В это время к балерине подбежал «Франтик».
– Ах, какой же ты смешной и милый, посмотрите на него, – сказала она весело, чтобы отвлечь общее внимание, как я подумала, от печальных мыслей.
И тут мне пришло в голову, что надо поддержать ее тон и развеселить гостей.
– А какой он забавный, – подхватила я, – вчера в гостиной появилась кошка… – и я, стараясь быть остроумной, начала рассказывать, как Франтик подрался с кошкой. Все сразу же обернулись ко мне. Ободренная, я продолжала, но когда опять взглянула на моих слушателей, то остановилась на полуслове с раскрытым ртом: никто не слушал. Балерина, отвернувшись, что-то говорила графине. Адмирал о чем-то спрашивал тетю, и все вдруг заговорили, найдя сразу же темы интереснее, очевидно, чем мой рассказ.
– Ну, ну интересно и кто же, Франтик или кошка?… – глядя на меня, и сдерживая с трудом смех, спросил поощрительно, Коляпский.
– Никто, – растерявшись, обиженно ответила я, не понимая всеобщего ко мне невнимания.
Самой главной частью вечера был ужин. В столовой во всю ее длину был поставлен дубовый стол, украшенный цветами, и уставленный так красиво декорированными закусками, что жалко было их разрушать. Вдоль приборов, густо обложенных серебром, тянулась, искрясь и ломаясь в гранях, линия хрустальных бокалов разной величины и формы.
За столом моим кавалером оказался Коляпский, хотя мы с тетей положили его билетик рядом с прибором графини. Он мне признался, что переменил его. Коляпский вообще позволял себе больше чем полагалось.
В течение ужина он все время незаметно подливал в мой бокал, так что он всегда был полон, а потом, жмурясь, говорил.
– Что это вы ничего не пьете? Надо поддерживать компанию, хоть немножко. Смотрите, ваш бокал не тронут.
Я, немножко робея перед ним, послушно отпивала и скоро заметила, что мне сделалось как-то весело, и я часто начала смеяться. Когда стали обносить горячие блюда, а потом водрузили на стол огромную осетрину, Коляпский, положив кусок ее мне на тарелку, уронил салфетку и стал отбрасывать ее ногой.
– Что это вы делаете? – заметила я ему наставительно.
– Ха! И откуда вы такая здесь взялись? Каждая девица в Петрограде отвернулась бы, делая вид, что не замечает моего «faux pas», – ответил он, весело смеясь, – расскажите-ка с каких это мест вы сюда прибыли?
Я начала рассказывать ему о Ромейках. Оказалось, что он раз даже проезжал мимо и знал некоторых помещиков в наших краях.
В середине разговора я почувствовала, как что-то под столом легко коснулось моей ноги. «Странно, Франтика же здесь нет…» – подумала я. Прикосновение повторилось сильнее, и я поняла, что мой кавалер нажимает своею ногою на мою.
Осторожно отодвигаясь, я незаметно искоса глянула на него.
Он, как ни в чем не бывало, не прерывая своего разговора, смотрел на меня. «Наверное по неосторожности», решила я. Но когда он продолжал все так же, я, не выдержав, сказала:
– Пожалуйста, оставьте. Вы мне на ногу наступаете. Не могу же я все время делать вид, что не замечаю ваших «faux pas».
– Ох, уморили! – сказал Коляпский, откидываясь с хохотом на спинку кресла, – давно я так не забавлялся, как сегодня с вами. Днем с огнем такой не сыщешь. Дайте вашу ручку поцеловать.
– Нельзя, я не дама, – сказала я, пряча под стол руки.
– Лида, что это у вас там так весело? – спросила меня серьезным тоном, тетя.
Впрочем, все вокруг уже были не менее веселы. Один только адмирал оставался серьезным. Заметив это, дамы сговорившись, подошли к нему с пением застольной песенки:
«Чарочка моя, серебряная,
На золотом блюде поставленная,…
и не кончали припева:
Пей до дна, пей до дна…»
до тех пор, пока адмирал не опорожнил поднесенную ему на золотой тарелочке чарку.
После этого и он повеселел. И ничто больше не смущало всеобщего настроения. Гости разъехались далеко за полночь.
Свободное копирование
