Стратегическая обстановка такова: от суммы, врученной мне нашей венецианской мадам Беттерфлей, остались шесть столировых бумажек, то есть стоимость трех кило хлеба. Общежитие отца Филиппа забито сверх меры и, кроме того, находится под беспрерывным обстрелом науськиваемых на него гарибальдийских банд. Живут, как на Везувии в те годы, когда он дымился. Документы мои в порядке, но комната стоит 10.000 лир в месяц, да и трудно ее найти. Положение не лучше, чем у рождественского мальчика… Но где-же добрая старушка?
— Жена Улагая рассказывала мне о каком-то Монте Верде, — говорит Нина. — Махай туда.
— А где оно, это Монте Верде?
— Бог его знает… Ты порасспроси. Расспрашивать нужно быстро. Завтра мы должны быть уже на новом месте.
— Лечу к князю!
Я несусь к Риму вдоль арок древних акведуков, перепрыгиваю в другой трам около менее древнего Латерана и, наконец, достигаю нашей прекрасной эпохи в набитом обедающими там в этот час беженцами Русском Собрании.
Князь Романовский, к счастью, там. Но он торопится, и я вкратце рапортую о происшествии.
— Остается только Монте Верде. Где оно и что это такое?
— Это пароккио (абатство). Настоятеля отца Джиованни Бутенелли я знаю. Сейчас напишу ему. Но лучше, если вы возьмете еще рекомендацию от отца Александра…
— А где отец Александр?
— В Ватикане… Отец Александр Евреинов… Там спросите при входе.
Князь очень торопится, дает мне записку и исчезает. Мне тоже надо торопиться. Время близко к четырем.
Несусь через Тибр к колоннаде собора Св. Петра. Ватикан виден за нею. Но где вход?
— Dov'e porta in Vaticanoо? — склеиваю я вопрос. Каждый страниер — приятный сюрприз для каждого итальянца. Страниеру можно объяснять. Прежде за это перепадали звонкие лиры. Теперь лиры не звенят, да и страниеры пошли никчемные. Совсем дрянь. Но привычка — вторая натура.
Два итальянца тотчас хватают меня под руки и влекут по колоннаде, оживленно что-то объясняя.
В результате я стою в дежурке швейцарских гвардейцев, самых настоящих швейцарцев, и могу даже объясняться с ними по-немецки.
Сержант говорит что-то по телефону. Я понимаю только слово Эччеленца. Меня проводят во двор Ватикана и указывают дверь.
— Падре Эфрэинофф? — спрашиваю я по-итальянски.
Открывается дверь, и передо мною седенький старичёк в католической сутане. Он осматривает меня добрыми русскими глазами и говорит:
— Чем могу вам помочь?
Слава Богу! Могу все рассказать. Но как-же именовать отца Александра? Кто он? Вспомнив о телефонном разговоре, я решаю.
— Эччеленца.
Но эччеленца неожиданно надевает русский монашеский клобук и преображается в инока не то Троице-Сергиевской, не то Киево-Печерской Лавры… Как же?
Свободное копирование
