Странствия в искусстве - 1

Странствия в искусстве

"ФЭКС" расшифровывался, как "Фабрика эксцентрического актера". Я был одним из этих эксцентрических актеров.

Основали "фабрику" Григорий Козинцев и Леонид Трауберг в Ленинграде в конце 1921 года.

Они поставили "Женитьбу". Зрительный зал бурно реагировал на режиссерское решение спектакля. О характере этого решения можно составить себе представление по одному тому, какую я исполнял роль. Это была роль Нат Пинкертона (в "Женитьбе" Гоголя!). Кроме того, я выходил в костюме и гриме циркового рыжего и объяснял, что такое теория относительности. Какие выразительные восклицания раздавались в зрительном зале! Как хлопали двери за уходящими возмущенными зрителями! Какой пронзительный свист летел с балкона! Но мы, виновники спектакля, были счастливы - нам казалось, что цель достигнута: старое, обветшалое искусство повергнуто в прах, а новое торжествует. Реакция зала - естественное возмущение людей, воспитанных на образцах буржуазного искусства.

Вскоре Козинцев и Трауберг начали работать в кино.

Мое эксцентрическое участие в их кинодеятельности вначале выразилось в исполнении роли норвежского хулигана в "Чертовом колесе".

Ввиду того что этот хулиган должен был быть смешным, мне вогнали в каждую ноздрю по целой пачке ваты. Затем ноздри залили гримерным лаком. Для дыхания, к счастью, все же оставили незапечатанным рот.

В таком виде я изображал переодетого матросом норвежского подонка, который затевает в ресторане дебош. Эти действия носили чисто политический характер, ибо имели целью скомпрометировать ужинающих здесь советских моряков с "Авроры".

Дебош снимался со смаком. Я бил посуду, переворачивал столы, ломал стулья и с удовольствием дрался. Некоторое время картина шла с этим эпизодом, но вскоре наступила какая-то перемена в международных отношениях и весь норвежский эпизод был безжалостно вырезан вместе с моим прекрасным толстым носом, битой посудой и роскошной потасовкой.

Жертвы, принесенные мною на алтарь святого искусства, оказались напрасными.

Козинцев и Трауберг шли к революционному кинематографу своим, особым путем.

Ранние увлечения этих замечательных художников, их эксцентрические опыты многое определили в трилогии о Максиме.

Эти влияния можно без всякого труда проследить.

К сожалению, рассматривая путь Козинцева и Трауберга, наши теоретики часто разрывают "ранних фексов" и создателей "Максима" на две ничего общего друг с другом не имеющие части.

Были, мол, такие буйные молодые люди, которые ставили какие-то буйные, эксцентрические картины. И вдруг они взяли да поставили "Максима" - реалистический шедевр, одно из лучших произведений о Революции.

Это, конечно же, глубоко неверно.

В драматургических и режиссерских решениях "Нового Вавилона", "СВД", "Одной" и "Максима" легко обнаружить немалую зависимость от того, что было найдено авторами в их "эксцентрический период".

Конечно, новые большие общественные задачи, партийная тема трилогии о Максиме поставили перед авторами совсем иные требования.

И замечательно, что Козинцев и Трауберг сумели органически сплавить лучшее из того, что было приобретено ранее, с новым, найденным в самой работе над "Максимом".

Вернусь, однако, к своей теме.

Довольно долго я мнил себя актером. Играл в театре господина Де-Пурсоньяка в собственной постановке, причем бедный мольеровский Пурсоньяк катался по сцене на трехколесном велосипеде, делал кульбиты, у него по временам поднимались дыбом рыжие волосы, загорался красным светом нос и шел дым из ушей.

Я играл на площадях царя Максимилиана и падал на колени перед царицей Венерой, которая провозглашала:

"Если хочешь иметь Венеру, то переходи в мою веру. И перед всем миром поклонись моим кумирам".

Я танцевал в эстрадном театре с Лидой Винтер. Наш номер назывался "Лидия Ивер и Алексей Бекефи. Танго смерти".

С Козинцевым и Юткевичем мы организовали театр "Арлекин", где ставился "Балаганчик" Блока, в этом же составе мы давали кукольные представления в подвале "Бродяга" и на Софиевской улице Киева. Козинцев и я показывали кукол и говорили за них. Григорий Михайлович исполнял фальцетом все высокие голоса, я - басовые. Юткевич вертел шарманку и выкрикивал тексты от автора. Мы были людьми убежденными и считали, что ниспровергаем отжившее буржуазное искусство и создаем новое, революционное.

Мое последнее выступление в актерском качестве состоялось, когда я уже окончательно разочаровался в своих отношениях с этой профессией, образумился, переехал в Одессу и занял должность заведующего культотделом Союза работников искусств. Стал, так сказать, приличным человеком.

И вдруг приглашение из Ленинграда от моих друзей - так, мол, и так - ставим "Шинель", приезжай играть роль Значительного лица. Козинцеву и Траубергу часто приходили в голову фантастические идеи. Однако же мне захотелось поехать. Как быть? С работы никто не отпустит...

И вот приходит в Союз на мое имя телеграмма: "Сестра умерла, выезжай немедленно", подпись почему-то "Эльга". Никакой сестры в Ленинграде у меня не было. Никакой Эльги не существовало в природе. Просто так отреагировали Козинцев и Трауберг на мое сообщение о том, что я рад бы поехать, да не отпустят с работы.

Сослуживцы поахали над телеграммой. Начальство дало отпуск и даже деньги на дорогу. Почти два месяца я был занят на съемках "Шинели". Естественно, что похороны сестры не могли длиться так долго, и я написал в Одессу, что меня постигло новое бедствие - я заболел сыпным тифом.

В. ответ пришло полное сочувствий письмо и запрос - в чем Я нуждаюсь.

Наконец настало время возвращаться. Сообщив о "выздоровлении", сел в поезд и поехал домой, в Одессу. Еду и мучусь. Не по поводу своих обманов, а из-за того, что у меня очень уж цветущий вид. Не похож на перенесшего сыпной тиф. Толстый, как шар, красные щеки, человек, как говорится, пышет здоровьем. Взгляну в зеркало и отвернусь в отчаянии. Как быть?

Ехал, ехал и, наконец, додумался: в Фастове, во время стоянки поезда, зашел в парикмахерскую и попросил наголо обрить голову. Эффект получился поразительный.

Вся моя толщина стала признаком нездоровой полноты, и даже ярко-красные щеки выглядели как-то болезненно.

Я убедился в этом по печальным, сочувствующим взглядам своих сослуживцев.

Председатель Союза, вздохнув, предложил выдать мне денежную ссуду. У меня хватило осторожности не взять ее.