Ришельевский лицей

Ришельевский Лицей

Первое воспоминание моего детства и юношества — это Ришельевский Лицей. При поступлении моем во 2-й класс гимназии, здание Лицея находилось в том месте, где теперь дом Вагнера-Ринка, и почти в том же виде, на углу Екатерининской и Дерибасовской улиц.

В настоящей заметке я намерен изложить описание замечательных деятелей и выдающихся событий из лицейской жизни, начиная с 1837 по 1847 год, — окончания мною курса лицея.

Попечителем лицея и учебного округа я застал г.Покровского, директором Н.И.Синицына, инспектором г.Чанова.

Из числа наставников, которых я застал, единственный оставшийся в живых и теперь проживающий в Одессе, — законоучитель, протоиерей Михаил Павловский. При поступлении моем г.Павловский еще не был посвящен в сан и являлся на уроки в синем вице-мундире. Николая Никифоровича Мурзакевича, занимавшего впоследствии высокие должности, я застал надзирателем (педелем). В числе преподавателей были весьма оригинальные личности. Законоучитель для католиков, итальянец, капуцин, Патре Ансельмо, старичок маленького роста, с козлиной бородкой и таким же голосом, был ужасно сердитый. Одевался в монашескую суконную рясу, с капюшоном, подпоясанную толстыми вервиями с концами в форме огурцов. Этими огурцами он колотил беспощадно по чем попало провинившихся гимназистов. Преподавал он катехизис на французском языке, которого почти никто из гимназистов не понимал. Припоминаю, как однажды он гонялся по классу за мальчиком, который, по незнанию французского языка, назвал патера, вместо: mon рerе — mon cher. Чем больше колотил его Патре, тем жалобнее мальчик кричал: mon cher, mon cher!

Другой оригинал был учитель латинского языка, г.Кнорре. Громадного роста, с лошадиноподобной физиономией, он ходил подпрыгивая и обнюхивая все попадавшееся под руки и людей, с которыми разговаривал. Необыкновенный ходок и конькобежец, он иногда по утрам совершал прогулку на Большой Фонтан и обратно пешком. Однажды, когда море далеко замерзло, он на коньках сбегал в Николаев к брату, астроному. С гимназистами Кнорре любил забавляться в промежутках уроков. Я был в числе его любимцев и не раз, посадив меня к себе верхом на шею, он бегал по коридорам.

В это время у нас были в большом употреблении розги. Порка производилась ежедневно. Были субъекты, которых пороли не менее двух раз в неделю. Случалось, что высеченного, испачканного кровью, на простыне относили в домашнюю больницу. Кроме формальной порки, на скамье, посредством двух служителей, производилось в классах и коридорах сечение по рукам линейкой или пучком розог корешками. В этом деле отличался надзиратель Демостико. Едва заметит какое-либо нарушение порядка, подбегает к виновному и тогда подставляй ладони, то одну, то другую. Хлоп, хлоп, хлоп, — и побежал к следующему.

Вообще порядки были жестокие. При погребении профессора Курляндцева все лицеисты сопровождали гроб до кладбища. Это происходило в ноябре, при холодном ветре со снегом. Все мы шли попарно в одних сюртучках, без фуражек. Как самый маленький, я шел в первой паре. Возвратившись домой после этой прогулки, я схватил горячку и пролежал шесть месяцев в кровати. Еще был оригинал учитель греческого языка Христохоос. Читая лекции о греческих войнах, он, расхаживая по классу, изображал собою греческого воина, показывая, как подкрадывались к неприятелю, метали копья и т.п. Ежели ученики не посещали исправно классов, он не был в претензии, только перед экзаменом необходимо было взять у него десяток частных уроков по 2 рубля и на экзамене он ставил хорошую отметку. Н.Н.Мурзакевич, произведенный из надзирателя в учителя русской Истории, более всего обращал внимание на одежду учеников. Войдя в класс, он всех осматривал. У кого случалась оторванная пуговица или разорванное платье, всех таких собирал он к классной доске, становил в ряд, а на доске делал надпись мелом: «ветошный ряд». Там они оставались во все время классного урока. Другой учитель, в наказание за леность, ставил ученика тоже к доске и над головой его рисовал мелом ослиные уши.

Из надзирателей были замечательны: Пиллер — необыкновенный силач и Гревс (англичанин) вантрилок и мастер на все руки.

В числе профессоров было несколько знаменитых ученых и чудаков. К первой категории можно причислить профессора ботаники и зоологии Нордмана и профессора математики Генриха Бруна; ко второй профессора химии Гасгагена, коверкавшего русский язык и уверявшего нас, что корабли для прочности обивают медом (вместо «медью»). Н.Н.Мурзакевич отличался необыкновенным бескорыстием, хотя и был очень беден. Когда приехал в Одессу харьковский откупщик, богач, Кузин, с намерением поместить сына в лицей и просил всех профессоров давать сыну частные уроки, Мурзакевич возмутился, сказал, что это подкуп и не пошел даже на совещание профессоров по этому предмету. В совещании, один из самых щекотливых, профессор латинского языка Беккер, долго не соглашался на плату по 10 р. за урок, считая ее высокою. К удивленно всех, Кузин обиделся предложением такой низкой платы, заявив, что в Харькове он платил за урок не менее 25 руб.

Из студенческой жизни остались у меня следующие воспоминания. Студентов бывало не более 30-50 человек. Большинство вели жизнь разгульную. Помню, как однажды собрал всех нас инспектор Соколов и произнес поучительную речь, которую окончил следующими словами: «Как только вижу в календаре крестик, означающий праздник, так уже и жду на следующий день поступления жалоб на студентов за буйства и т.п.».

Припоминаю двух студентов-силачей. Самсон Юргенсон и Лучич (серб). Сей последний в сущности был нрава короткого и даже застенчив, но только в нормальном состоянии; подвыпивши, он становился ужасен. Студенты насильно тащили его с собою во время ночных похождений. В случае надобности, он ударом ладони вышибал какую угодно дверь. Можно себе представить, какое действие производила эта ладонь на человеческие физиономии и ребра!

Слишком большое прилежание у нас считалось неприличным. Прилежных студентов, обыкновенно любимцев профессоров, называли подлизами.

За то у нас были своего рода правила чести. Оскорбить женщину, в особенности молодую невинную девушку, считалось преступлением. Вступиться за товарища и, в случае нужды, отдать ему последнюю копейку, — священным долгом. О бедных студентах у нас не было и речи. Никаких подачек не требовалось.

Сравнительно мы были довольно религиозны и питали должное уважение к родителям и старшим. Нигилизма не существовало и даже слово это еще не было произнесено Тургеневым.

Любимым местом студенческих кутежей был кафе-ресторан Каруты в Пале-Рояле. При недостатке денег для кутежа, один студент (Куро), придумал следующую штуку: поссорился с товарищем, студентом Кузиным, сыном харьковского откупщика, и вызвал его на дуэль. Молодой человек сильно испугался и просил у товарищей заступничества. Для примирения предложили Кузину дать всем товарищам завтрак с шампанским у Каруты, на что он с радостью согласился. Все это, разумеется, было вперед подготовлено. Подобные проделки повторялись несколько раз и всегда жертвою был Кузин.

Еще припоминаю анекдот о профессорах Генрихе Бруне и Левтеропуло. Брун, известный математик, превосходно играл в карты, во все коммерческие игры (он и умер скоропостижно в Одесском «Английском» клубе) и постоянно обыгрывал своего товарища Левтеропуло, профессора физики. Выведенный из терпения, физик придумал следующую комбинацию. Пригласив к себе Бруна на карты, он поставил карточный стол в таком месте, на котором, от соединения Фокусов искусно развешенных зеркал, он видел в зеркале все карты Бруна. Понятно, что при таких условиях Брун, к удивленно своему, постоянно проигрывал. Только к концу зимы Левтеропуло объяснил ему в чем дело и возвратил проигранные деньги.

Танцам учил нас И.Буш, названный бессмертным. Он танцевал и учил до 90 лет (скончался в Одессе в 1877 году).

Унаследовал ему Адольф Цорн, который прибыл в Одессу в 1839 г. и до сего времени в Одессе живет и содержит танцкласс. Говорят, что все танцмейстеры долговечны. А.Цорн, кроме танцев, преподавал нам гимнастику и учил плаванью. Школа плавания была устроена на рейде на плавающих бочках. Для неумеющих плавать была предоставлена средина купальни, окруженная барьером, с решетчатым дном. Хорошие пловцы делали экскурсию, вместе с учителем, в открытое море, сопровождаемые, на всякий случай, лодкою, с опущенными концами веревок.