Несколько лет спустя американские ученые-атомщики получили возможность ознакомиться с информацией, переданной обоими агентами. Они утверждали, что материалы, подготовленные Фуксом, были неизмеримо более ценными, чем информация молодого Дэвида Грингласса, выполнявшего рутинную низкоквалифицированную работу в механической мастерской.
В частности, американский ученый Филип Моррисон, работавший в Лос-Аламосе, утверждал, что в то время, как «полученная от Клауса Фукса информация носила законченный характер и имела количественные параметры, информация Грингласса была никчемной». «Грубой карикатурой» назвал Моррисон схему Грингласса. А по мнению другого участника создания атомной бомбы — Виктора Вайскопфа — набросок Грингласса был «ничего не стоящим детским рисунком». Подобную оценку информации Д. Грингласса давали еще ряд видных ученых-атомщиков США.
Кроме того, со стороны обвинения выступили еще пять второстепенных свидетелей, чьи показания не оказали существенного влияния на ход судебного процесса.
В ходе процесса судья Кауфман и государственный обвинитель Сейпол настойчиво расспрашивали Юлиуса и Этель о том, как они относятся к коммунистической системе в России, состояли ли они членами КП США, читали ли они коммунистическую газету «Дейли уоркер» и т. п. вопросы. Все это делалось для того, чтобы представить коммунистические убеждения обвиняемых, их симпатии к Советскому Союзу в качестве доказательств их опасной подрывной деятельности, которых явно не хватало обвинению для убеждения присяжных в необходимости вынесения обвинительного вердикта.
Суд не имел веских вещественных доказательств их разведывательной деятельности. Однако суду услужили послушные свидетели из числа друзей и родственников обвиняемых — Дэвид и Руфь Гринглассы, Гарри Голд, Макс Элитчер, которые в течение многих месяцев тщательно готовились сотрудниками ФБР, защитником Джоном Рогге.
Я не мог без содрогания читать отчеты о показаниях Дэвида и Руфи Гринглассов против четы Розенбергов. Ведь они безнравственно нарушили древнюю, как мир, заповедь — не рыть могилу своим ближним. Преступив это моральное табу, предатели Гринглассы уже не останавливались перед лжесвидетельством и оговором.
Я с нетерпением ждал показаний обвиняемых — Юлиуса и Этели Розенбергом и Мортона Собелла, которые должны были начаться после перерыва в несколько дней. У меня все еще была слабая надежда, что они выберут единственный возможный путь к спасению — признают факт сотрудничества с советской разведкой в годы войны, в то же время отведя от себя обвинения в атомном шпионаже. Однако Розенберг и Собелл, видимо, решили, как партизаны, стоять до конца: они не только полностью отвергли предъявленные им обвинения в атомном шпионаже, но и вообще отрицали, что оказывали какую-либо тайную помощь СССР в годы войны.
Отказ обвиняемых признать хотя бы в малой степени свою вину еще более усугубил их положение. Процесс из судебного превратился в политический.
Одновременно абсолютный отказ Юлиуса и Мортона признать какое-либо участие в разведывательной деятельности в пользу СССР во время войны против общего врага — фашистской Германии — значительно ослабил позиции их защиты.
В начале своей заключительной речи защитник Юлиуса и Этели Розенбергов Эммануил Блок обратился к присяжным с просьбой отбросить предубеждения против коммунизма при решении их судьбы.
Ни одно из представленных обвинением вещественных доказательств не указывало на виновность его подзащитных: все обвинение, как подчеркнул Блок, строилось на показаниях Дэвида и Руфи Гринглассов.
В условиях, когда его подзащитные отказались признать свою вину, Блок был лишен возможности просить присяжных о снисходительности к ним и был вынужден добиваться признания их невиновности. Мне запомнилось завершающее обращение защитника к присяжным: «Если вы будете решать это дело тем же путем, каким вы решаете обычные трудные проблемы, с которыми вы сталкиваетесь в жизни… то вы придете к заключению, что эти подсудимые совершенно невиновны».
Речь обвинителя Ирвинга Сейпола в отличие от апеллировавшего к разуму и житейскому опыту присяжных защитника отличалась своей высокопарностью и откровенным цинизмом. Он начал с характеристики дела Розенбергов и Собелла как «самого важного из когда-либо разбиравшихся в судах США», и добавил, что «не находит слов, которые бы полностью выразили чудовищность их преступления».
Цитируя показания профессионального свидетеля, бывшей коммунистки Элизабет Бентли, которая сама никогда не встречалась с обвиняемыми, Сейпол связал разведывательную деятельность Розенберга с компартией США. Он также утверждал, будто Юлиус и его сообщники украли у США «самые важные научные секреты, когда-либо известные человечеству» и передали их Советскому Союзу, в том числе информацию о некоей «небесной платформе» и об использовании атомной энергии для самолетов.
Я не знаю, что имел в виду государственный обвинитель, употребляя слова «самые важные научные секреты», но что касается «небесной платформы» и использования атомной энергии в авиации, то могу засвидетельствовать, что таких материалов мы от своих источников тогда не получали. Жизнь показала, что это был плод фантазии Дэвида Грингласса, стремившегося угодить судебным властям, чьим заложником он был в то время.
Свободное копирование
